Когда Люк и Клэйтон были еще совсем мальчишками, отец водил обоих стричься в парикмахерскую «Глаз-алмаз». «Подстриги их под морских пехотинцев», – говорил он Винсу, старому итальянцу. Или по-другому: «Парнишки обросли. Им не помешал бы сейчас “авианосец[7]”». Парикмахерская оставалась единственным местом в городе, где, как мог видеть Люк, его отца еще хоть немного уважали… и то как-то вынужденно, из-под палки – или в силу привычки.

В парикмахерской имелись старинные журналы с названиями вроде «Мужские приключения» и «Ярость: для мужчин». На них были изображены дюжие мужики, борющиеся с медведями или вырубающие голыми руками аллигаторов, а с обложек кричали странноватые заголовки: «Рабыни в гватемальском борделе без выхода!» и «Бешеные мангусты порвали меня на британский флаг!». Он помнил, как ножницы парикмахера порхали вокруг его ушей со скоростью крылышек колибри.

После каждой стрижки парикмахер показывал Люку затылок в зеркале, телескопически выдвигавшемся из стены на стальном кронштейне. Когда он наклонял зеркало, иногда Люк видел Клэйтона или отца, уткнувшегося носом в журнал. «Зеркало помогает увидеть истинное лицо, – думал Люк раньше. – То, как выглядит человек, когда не знает, что на него смотрят».

Разум Люка вернулся к тем детским впечатлениям – к зеркалу, обличавшему тайные образы мира, – когда его взгляд сосредоточился на внутренних помещениях «Триеста». Перспектива с какого-то перепугу сместилась, как при взгляде в наклоненное зеркало парикмахера; стало видно то, чего он ну никак видеть не мог. Предательское тепло разлилось по телу. Смоляная чернота погрузила его в подобие кратковременного транса, и Люк вгляделся получше, совершенно завороженный. Дыхание сделалось сиплым, как через вату.

Там что-то двигалось?

Плавно и переливчато, украдкой. С еле уловимым шорохом – на ум тут же пришли крабы-призраки[8], переползающие один через другого, копошащиеся в мелких приливных бассейнах.

– Что случилось, док?

Люк с трудом отвел взгляд от прохода.

– Какой-то обман зрения, – прохрипел он.

– Здесь такое бывает, – успокоила его Эл. – Свет отражается по-другому и поглощается как-то странно…

«Не ходи туда!» – пронзительно закричал голос в голове Люка.

Какой у него был выбор? Что он мог сказать в свое оправдание? «Извините, я не смог внести свой вклад в спасение человечества, потому что немножечко боюсь темноты?»

Собравшись с духом, Люк буквально вытолкнул себя навстречу воронке из чернильной тьмы.