«Красиво» – это одно слово.

Но на ум приходила еще и пара других: «ничего особенного».

Желатиновый шарик был размером с яйцо малиновки. Он выглядел как комок частично застывшего желе – даже не подкрашенного, чтобы смотрелось вкуснее. Строго говоря, перед Люком был неясной природы холодец никакого, безотрадного цвета. Что-то подобное могло бы получиться, если соскрести миллиард потожировых следов с миллиона оконных стекол и скатать их в шарик.

– Что это?..

– Это не поддается классификации, – сказал Фельц. – Все стандартные тесты – на ДНК, на клетки, на биохимию – оставили нас ни с чем. Нет совпадений ни с какой известной флорой, фауной, структурами ДНК или химическими соединениями. Это… ну, как я уже сказал, не классифицируется.

– У этой субстанции есть название?

– Научное? Пока нет. В кулуарах объект известен как «образец Г-1». В нашем распоряжении было еще несколько таких же. К сожалению, ныне все они нами утрачены. Пропали без вести!

Пропали без вести. Люк терпеть не мог это выражение.

– Что вы имеете в виду? – уточнил он. – Они умерли? Или…

Фельц покачал головой.

– Нет. Они просто исчезли. Испарились. Распались. Пуф – и нет! Неофициально у нас с вашим братом есть одно названьице для этой субстанции: амброзия, эллинский нектар богов. Изначально она лежала на слое агарового геля – стандартной основе чашки Петри. Микробный рост не разрушает структуру геля, так как микроорганизмы не могут переварить агар. Но этот образец умудрился выкинуть фортель с агаром. Он, ну… гармонизировал его, так сказать.

– То есть съел?

– Нет-нет. Он принял его в себя. И переработал, чтобы прирастить свой объем. Раньше образец был намного меньше. От агара ничего не осталось, и его масса была добавлена к амброзии. Как если бы, ну, я не знаю… скажем, вместо того, чтобы съесть буханку хлеба, вы каким-то образом добавили бы ту буханку к своему телу, изменили ее клеточную структуру, чтобы имитировать вашу собственную, сохранив при этом ее форму и размер – и получив в итоге новый придаток, точно напоминающий эту буханку. – Фельц указал на чашку пальцем. Люк заметил, что палец дрожит. – Если внимательно посмотрите, то увидите, что амброзия начала делать то же самое и со стеклом.

Люк заметил небольшое углубление в чашке Петри, как будто ее разъела кислота. Он представил, как амброзия проедает стекло, затем холодильник и пол, пока не плюхнется в один из заполненных азотом баллонов, каким-то образом ассимилируя газ, увеличивая себя, распространяясь по дну «Геспера», как живучий сорняк.

– Это какой-то древний паразит? Что-то из эпохи окаменелостей?

– Куда серьезнее, – сказал Фельц. – Если эта штука примитивна, то лишь в том смысле, в каком примитивны акулы. Они с самого начала были идеально спроектированы природой, поэтому им не требовалось эволюционировать. Но акулы – обычное дело. Они из этого мира. А эта штука бесконечно сложнее.

– В каком смысле? Она что, инопланетной природы?

Фельц не ответил. Люк вдруг заметил, что образец не такой уж тусклый, как показалось сначала. Он искрился. Мерцание напомнило Люку мрамор. Нутро амброзии от края до края пронизывали «вены» света. Яркие, как новые монетки, лучики – вспышки миниатюрных молний, весьма притом красочные: красные, фиолетовые, изумрудные и кипенно-белые. Это зрелище завораживало. Казалось, можно разглядывать эту нутряную игру света вечность.

Фельц вдруг сжал локоть Люка.

– Эй, вам лучше не таращиться на нее подолгу. Я знаю, ее вид завораживает, и это тоже что-то странное. Неизученное свойство…

В горле у Люка вдруг сжался комок тупого гнева. Ему хотелось смотреть и смотреть еще, но занудный Фельц намеревался помешать.

– Я в порядке, – отмахнулся Люк. – Со мной все в порядке! – И тут, действительно придя в себя, он опомнился – и виновато улыбнулся ученому. – Простите.

Фельц вернул чашку в холодильник.

– Вас отпустит, – заверил он. – Говорю же, это тоже побочный эффект амброзии.

– Так откуда она взялась? – спросил Люк, наполовину уже зная ответ.

Фельц указал пальцем вниз.

– Из глубины.

– Но как…

– Четыре года назад коммерческое судно «Олимпиада», подряженное на ловлю минтая, проводило донный трал в двадцати милях к северу отсюда, – сказал Фельц. – У них сломалась лебедка, и, чтоб не повредить сеть, капитан проложил курс на Марианскую впадину. Та настолько глубока, что корабль мог безопасно кружить над ней, пока лебедку не починят, не рискуя что-нибудь внизу зацепить. Когда сеть подняли, она была полна прилова – то есть морской фауны, добыча которой в задачи рейса не входила. Попался гимантолоф – это удильщик с биолюминесцентной приманкой, обычно обитает на глубине пары миль. Это был живой экземпляр, что само по себе большая удача – обычно этих рыб не так-то просто раздобыть для изучения. И эту драгоценную находку вполне могли равнодушно отправить за борт, если бы не вмешательство доктора Евы Паркс, морского биолога. Она тоже была в том рейсе – изучала маршруты миграции минтая. Она затребовала эту рыбу, скрупулезно отметив долготу и широту того места, где ее выловили. Без этих данных мы с вашим братом просто не знали бы, с чего начать поиски. Доктор Паркс замерила длину, обхват и вес экземпляра – и до того, как рыбина издохла, спешно принялась считать аннулы на чешуе. Я полагаю, вы знаете, что такое аннулы?

– Аналог возрастных колец на дереве. По ним можно узнать возраст.

Фельц кивнул.

– Да, все верно. Но Паркс не смогла сосчитать кольца. Их оказалось слишком много, и они перекрывали друг друга. Один слой напластовывался на другой, и точному подсчету это изобилие никак не поддавалось.

– Получается…

– Получается, доктор Нельсон, что доктору Паркс попалась нестареющая рыба. До того старая, что обычный метод анализа возраста был к ней неприменим.

– Сколько живут гимантолофы?

– Обычно не больше двадцати – тридцати лет. Но экземпляру с «Олимпиады» могло быть несколько сотен лет. Тысяча… или даже больше. Неизмеримо старая рыба.

– Как такое возможно?

– Никак. – Фельц красноречиво развел руками. – Обычно такое невозможно. Во время осмотра доктором Паркс рыба умерла. И не просто умерла: ее тело, согласно отчету доктора, разложилось. Почти мгновенно утратило клеточную целостность, сгнив буквально на глазах. Представьте себе травмы, полученные рыбой при подъеме на поверхность, стресс от скачка давления и непривычной среды. Как будто все навалилось разом – и расплющило тушу гимантолофа в черную лужу слизи. Есть даже видео процесса. Потом последовала еще одна неожиданность. – Фельц указал на холодильник. – Доктор Паркс высеяла крошечную частицу амброзии в останках. Всего-то несколько слипшихся песчинок; это чудо, что она смогла отличить амброзию от простых продуктов разложения. Она сохранила образец в чашке Петри – любой ученый поступил бы так…

– И получается…

– Получается, что амброзия поддерживала жизнь гимантолофа. Этакий скромный вариант бессмертия. Эта субстанция продлевала жизнь рыбе, защищая ее каким-то образом, и не дала ей умереть, покуда не вышла из тела – добровольно или по причине какого-то неуточненного органического процесса. – Фельц снова развел руками – красноречиво, как и в первый раз. – Многие признаки указывают именно на такой сценарий.

– Так эта штука плавает где-то в глубине, цепляясь за водных жителей?

Фельц покачал головой.

– Кажется, наш гимантолоф – исключительный случай. Мы не обнаружили еще каких-либо следов амброзии на глубине его вылова. Возможно, рыба охотилась возле термального источника. Крошечный сгусток амброзии мог всплыть снизу и прикрепиться к ней. Если нам где-то и попадалась эта субстанция в значительных концентрациях, то лишь в глубочайшей части Марианской впадины. Аккурат в районе Бездны Челленджера.

– Там, где сейчас «Триест».

Фельц кивнул.

– Сначала мы опустили туда наблюдательные камеры, когда идея постройки станции на этой глубине еще только зарождалась. Нужно было точно знать, стоит ли игра свеч. Было непросто – линзы камер постоянно лопались под давлением, – но отснятый материал всегда казался многообещающим. Целые колонии амброзии дрейфовали у дна впадины, и их движение наводило на мысли о какой-никакой организованной жизни. Это, кстати, весьма противоречило всем предыдущим представлениям о заселенности тех глубин. Долгие годы все полагали, что там вообще ничего не может обитать. Непомерное давление плюс полное отсутствие света – какая, к черту, жизнь?

– И этого было достаточно, чтобы собрать средства на постройку «Триеста»? – Люк не на шутку удивился. – Из-за колонии желе на дне океана?

– Времена отчаянные, доктор Нельсон.

Люк замолчал.

– Вы будто бы разочарованы, – заметил Фельц, – или в сильных сомнениях. Я поначалу чувствовал то же самое: мол, какая нам польза от этой новой формы жизни? Но потом я кое-что увидел – спасибо вашему брату.

– О, так Клэйтон как-то оказался во всем этом замешан?

– Когда вы обнаруживаете что-то вроде амброзии – эквивалент сложной органической загадки, – кого бы вы призвали, если не самого выдающегося решателя таких загадок во всей стране? – Фельц указал куда-то в заднюю часть комнаты. – За мной, доктор! Покажу вам кое-что еще…