Дневник М. А. Кузмина представляет собой сложное образование, и каждый хронологический период ставит перед публикаторами определенные проблемы. Так произошло и с настоящим фрагментом, охватывающим 1917–1924 гг. Попробуем эти проблемы описать.

Главная проблема – это освещение политических и общественных событий. Если в первых двух частях Дневника, уже изданных отдельными томами, таких было по одному на том (1905 г. в первом и Первая мировая война во втором), в третьем их оказывалось больше. На первый взгляд, конечно, это должно относиться только к Октябрьской революции 1917 г. (события Февральской были описаны в утраченной VII тетради дневника). Однако внимательное чтение показывает, что личную жизнь Кузмина затронули и многие другие внешние события. Если ранее и революция, и война оставляли жизнь писателя и его круга в состоянии хотя бы относительной стабильности, то 8 лет после октября 1917 г. принесли по крайней мере четыре радикальных изменения, отчетливо ощущаемые внимательным читателем текста. Первое – сама революция, довольно неожиданная и на первых порах приветствовавшаяся Кузминым. Конечно, прежде всего это было связано с надеждой на прекращение войны и устранение опасности, грозившей любимому человеку, Ю. И. Юркуну. Но записи показывают и другое: надежда была связана отнюдь не только с военными событиями, но и с чем-то еще. Возможно, с переменой общественных отношений вообще, то есть с выходом на первый план простого народа, издавна пользовавшегося симпатиями Кузмина. Первые послеоктябрьские записи исполнены таких надежд. Но уже и тогда появляются тревожные ноты: «Действительно, дорвавшиеся товарищи ведут себя как Аттила, и жить можно только ловким молодцам, вроде Рюрика <Ивнева> и Анненкова или Лурье и Альтмана» (10 марта 1918 г.). Кузмину было явно не по пути с подобными приспособленцами (из числа которых, отметим, он исключает В. В. Маяковского). Но все же надежда продолжает оставаться, и конец ей кладет бессудное убийство царской семьи, тяжело пережитое, хотя никакой особенной симпатии к монархии Кузмин никогда не испытывал.

Следующее серьезное испытание – времена военного коммунизма, непосредственно сказавшиеся на той жизни, которую вел Кузмин. Если ранее все-таки существовала более или менее определенная система взаимоотношений с газетами, журналами и небольшими театрами, то теперь она оказалась разрушенной. Закрытие «буржуазных» изданий и неспособность для театров выжить в новой ситуации лишали Кузмина заработка. А если учесть, что даже и при отлаженном механизме он постоянно нуждался в деньгах, то положение становилось катастрофическим, особенно если учитывать, что на его попечении оказались два человека: Юркун и его мать. Дневник 1918–1921 гг. производит довольно угнетающее впечатление, как, впрочем, и дневники других людей, дошедшие из той эпохи. Создается впечатление, что ежедневная борьба за существование лишает не только обыкновенных человеческих сил, но и перестраивает всю систему отношения к миру. «Скука» становится одним из самых частых слов, определяющих отныне общую тональность дневникового текста. Записи становятся предельно краткими и повторяющимися изо дня в день, события сводятся до минимума.

Это меняется приблизительно в 1921 г., и перемену трудно не связать с введением новой экономической политики. Так возникает третий облик дневника. Записи становятся более развернутыми, в них появляется гораздо больше других людей, жалобы хотя и не прекращаются вовсе, но скорее связываются с невозможностью успеть исполнить все те заказы, которые Кузмин получает от газет, журналов, альманахов, театров, самостоятельно выступающих актеров. Конечно, смерть А. А. Блока, расстрел Н. С. Гумилева, некоторые события личной жизни воспринимаются им как трагические, но и они не могут переменить общей тональности текста, в том числе его открытости разнообразным жизненным обстоятельствам. Способствует этому и вернувшаяся способность влюбляться. Встречи с В. В. Дмитриевым и особенно с Л. Л. Раковым заставляют Кузмина по-новому смотреть на окружающую действительность.

Однако здесь наступает следующий этап, вновь меняющий тональность дневниковых записей. После смерти Ленина (январь 1924 г.) постепенно советская власть во всех областях деятельности начинает затягивать удавку. Кризис переживают театры, с которыми чаще всего соприкасается Кузмин: оперетта из почтенного развлекательного жанра отодвигается на дальний план и становится презренной, доходит до того, что спектакли начинают запрещать за «буржуазность». Трудно существуют журналы и издательства: в постоянной неуверенности находится «Россия» («Новая Россия»), закрывается блестяще начавшийся «Русский современник», все более решительным становится Госиздат, ранее лишь формально контролировавший другие издательства, а отныне дающий им прямые указания, а то и вовсе подчиняя себе (как в случае со «Всемирной литературой», что описано в записях декабря 1924 г.). Прерывается или стремительно ослабевает связь с зарубежьем. Все это не может не сказываться на настроении Кузмина, однако он находит в себе силы противостоять этому. В записях становится нередкой философская составляющая, они в какой-то степени приобретают черты художественной прозы – дневник постепенно становится таким же своеобразным и высоко ценимым произведением, как и первые его части, что окончательно будет закреплено в последнем сохранившемся куске, дневнике 1934 года, который построен как синтез различных прозаических тенденций.

Такое построение текста делает очевидной необходимость определить и некоторые особенности авторского отношения к тому, что чаще всего становится предметом его фиксации, – тенденциям в мире искусства.

С одной стороны, вызывает некоторое недоумение и, вероятно, даже непонимание откровенное погружение Кузмина в мир непритязательных развлечений. Да, время от времени он бывает в серьезных театрах (бывшем Мариинском или в Большом драматическом), но завсегдатаем становится в Театре музыкальной комедии и других опереточных заведениях, которых в тогдашнем Петрограде было много. Удивляет и кинематографический репертуар, который определяется с помощью газетной хроники: немногие шедевры кино (прежде всего «Кабинет доктора Калигари» Р. Вине) оказываются в Дневнике лишь малозначительными эпизодами, тогда как на первый план выдвигаются непритязательные проходные фильмы, часто забытые даже историками кино. Нередки походы Кузмина и Юркуна в цирк. Чтение описывается мало и чаще всего как некоторая обуза. Кузмин ведет жизнь ремесленника, окруженного такими же ремесленниками: опереточными артистами, молодыми людьми свободных занятий, журналистами невысокого полета, переводчиками и пр. И почти совсем нет записей о поэтическом и прозаическом творчестве – поэт и прозаик Кузмин словно стушевывается перед газетным хроникером и участником лихорадочной опереточной деятельности. Это обстоятельство нуждается в объяснении.

Внимание к оперетте объясняется, на наш взгляд, не только всегда имевшейся у Кузмина симпатией к легким жанрам, но еще и рассчитанным стремлением дистанцироваться от надрыва и пафоса, присущих театру первых послереволюционных лет. Было бы существенно в этом отношении сравнить деятельность Кузмина и Блока приблизительно на одном и том же посту в Большом драматическом театре. Если Блок предлагал в репертуар трагедии и героические драмы, то Кузмин предпочитает комедию (пусть даже и античную, как «Близнецы» Плавта) или что-то ультрасовременное. Правда, самое значительное произведение такого рода, «Эуген Несчастный», ставится не в Большом драматическом, а в другом театре (Малом оперном), но сама тенденция характерна. К тому же Кузмин добавляет постановке особый колорит, проецируя ее действие на мир подпольного Берлина 1920-х гг., известный ему извне, но довольно подробно. Можно сказать, что именно в опереттах Кузмин добивался хотя бы относительной свободы существования в том мире, который позволял ему зарабатывать деньги.

О своем чтении Кузмин всегда писал довольно скупо, что, конечно, вовсе не соответствовало кругу его интересов в этой сфере. Характерно, что он регулярно отмечает в Дневнике покупку и обмен книг. Фиксируются также регулярные посещения букинистов, говорится о том, что были сделаны покупки (как книжные, так и разнообразных гравированных листов) – но вот содержание этих покупок, к сожалению, редко раскрывается. И тем не менее некоторые выводы сделать можно: Кузмин покупает книги фундаментальные, как «Столп и утверждение истины» П. А. Флоренского или различные издания Д. Ходовецкого, которые потом попадут и в его стихи. Очевиден интерес как Кузмина, так и Юркуна к творчеству В. В. Розанова, запись о смерти которого невероятно трогательна. Довольно существенны немногочисленные записи о контактах с известными писателями или представителями литературных групп. Так, важно отметить прохладные заметки об Ахматовой, в значительной степени связанные или с редкими совместными выступлениями, или с посещениями О. А. Глебовой-Судейкиной, вместе с которой Ахматова продолжительное время жила. Вообще акмеистическая традиция в дневнике Кузмина получает сугубо отрицательные оценки: творчество Н. С. Гумилева и О. Э. Мандельштама, большевизанство С. М. Городецкого, стихи склонных отождествлять себя с акмеистами Г. В. Иванова и Г. В. Адамовича неизменно упоминаются в нелестном ключе. Довольно прохладно Кузмин пишет о «Серапионовых братьях», чья деятельность, кажется, должна быть ему близка – но на деле этого не происходит. Характерно, что совсем не упоминаются рассказы и повести В. А. Каверина, основанные на почитаемой Кузминым гофмановской традиции, лишь случайно называется имя Л. Н. Лунца, склонного в своих декларациях к продолжению «прекрасной ясности» Кузмина. Остальные упоминаются лишь вскользь: Кузмин не посещает широковещательных литературных вечеров и групповых собраний «серапионов». Несколько чаще он фиксирует собрания «Звучащей раковины», но это скорее оказывается связано с посещением общества Юркуном и Гильдебрандт-Арбениной. Характерно, что не слишком подробно пишет Кузмин и об эмоционалистах, хотя эта группа была практически полностью его собственным изобретением. Только альманах «Абраксас», лишь отчасти являвшийся лицом группы, упоминается достаточно часто.

Зато следует отметить, что те молодые писатели, художники, артисты, люди еще не определившихся занятий, которых Кузмин так или иначе поддерживал, в конце концов вырастали в значительные творческие величины. Достаточно назвать А. И. Введенского, которого Кузмин приветил еще совсем начинающим «футуристом-мистиком» и опекал на протяжении долгого времени; регулярно посещающих Кузмина К. К. Вагинова и Л. С. Липавского, в будущем близких к «обэриутам» (Д. Хармс и Н. Заболоцкий станут завсегдатаями кузминского дома несколько позже); начинающего живописца В. В. Дмитриева, впоследствии известного театрального художника; поэтессу А. Д. Радлову, которую именно Кузмин вывел в число известных поэтов, не забытых до сих пор. Возможно, наиболее показательна в этом отношении судьба Л. Л. Ракова, попавшего в круг молодых знакомых Кузмина совсем юным и без особых художественных талантов: достаточно вспомнить, как поэт ходит по преподавателям Института истории искусств, уговаривая их проставить своему протеже зачеты. Однако в конце концов Раков становится не просто известным человеком, но и одним из самых видных в Ленинграде 1930–1940-х ученых и преподавателей. Блестящий историк античности, доцент Ленинградского университета, ученый секретарь Эрмитажа, директор Музея обороны Ленинграда, Публичной библиотеки и Научной библиотеки Академии художеств – вот его жизненный путь. Очевидно, что первую шлифовку его незаурядного таланта осуществил именно Кузмин. История их взаимоотношений выразительно рассказана страницах Дневника.

Следует сказать о роли кинематографа в жизни Кузмина тех лет. В проницательной статье «Кузмин-кинозритель» М. Г. Ратгауз тщательно проанализировал, как повлияли кинематографические принципы на построение прозы и поэзии Кузмина. Дневниковые свидетельства показывают, что Кузмин посещал кинотеатры порой ежедневно, и круг виденных им фильмов отнюдь не ограничивался выдающимися явлениями искусства. «Нетерпимость», «Кабинет доктора Калигари», позднее – «Носферату» скорее являются исключениями в ряду просмотренного. Конечно, они задают некоторый образец, с которым сравниваются другие ленты, однако даже явно неудачные фильмы не могут заставить Кузмина относиться к кино равнодушно. Характерно, однако, что в 1917–1924 гг. он смотрит почти исключительно американские и немецкие ленты. Видимо, первые привлекают его профессионализмом, размахом и отточенной техникой, тогда как вторые – особой атмосферой таинственности, временами откровенной мистики, и тонкой актерской игрой. Не случайно наиболее близкие Кузмину актеры – Конрад Вейдт (Фейдт) и Пауль Рихтер – были немцами. Даже знаменитый американский актер Рудольфо Валентино воспринимается Кузминым скорее как выразительная фактура, чем как преобразователь мира, по сравнению с немецкими актерами. Следует также отметить характерную особенность: Кузмин почти не посещает кинотеатры, когда там показывают советские фильмы. Как и в случае с театральными пристрастиями, Кузмин прячется от советской действительности в мир приключений и страстей. В том же контексте, судя по всему, следует воспринимать и постоянное в начале 1920-х посещение им казино. Помимо естественной надежды на обогащение и выход из тяжелого материального положения, Кузмин ищет в карточной игре и рулетке отстранения от забот о хлебе насущном и самом элементарном быте.

Наконец, следует сказать несколько слов о том, почему Кузмин, с восторгом говоря о творчестве Юркуна или Радловой, Б. Л. Пастернака или Введенского, бегло фиксирует собственную серьезную работу. Формулы «писал» или «писался», изредка появляясь на страницах Дневника, чаще всего означают литературную поденщину, а не собственно творчество. Поэзия временами даже начинает осознаваться как что-то полупристойное, недостойное настоящего литератора. Кажется, это было связано в первую очередь с тем, что среди ближайших друзей и спутников жизни в это время он не мог получить подлинной оценки своего творчества. Даже когда приехавший из Москвы Пастернак хвалит произведения Кузмина, это воспринимается последним как лесть. Тем более что его писательская манера в это время решительно меняется. Начиная приблизительно с 1916 г. сложная ассоциативная вязь образов, близкая к зауми («хлебниковщина», как назовет это в дневнике сам Кузмин), решительно вытесняет старую поэтику. И многие не желают ее признавать, отсюда и некоторая неуверенность в себе как в поэте и прозаике. Ведь едва ли случайно, что большинство обширных прозаических замыслов конца 1910-х – первой половины 1920-х гг. Кузмин так и не реализовал или не довел до конца.

Читатели этой части дневника будут погружены в мир пайков и мелких гонораров, полузабытых театров и таких же полузабытых, а то и вовсе забытых актеров, с трудом понимаемых сплетен и интриг. Но за этим вполне возможно проследить настойчивое движение к какому-то с трудом прозреваемому идеалу, выявить который мешают привходящие обстоятельства. В издании Дневника способствовать пониманию этого должны комментарии, составленные на основании переписки и газетно-журнальной хроники. Для этого нами были проштудированы петроградские-ленинградские газеты и журналы того времени, а также просмотрена переписка Кузмина, хранящаяся в РГАЛИ и в ЦГАЛИ СПб. В ряде случаев мы сочли уместным цитировать эту переписку (особенно неизданную или опубликованную в раритетных изданиях) в большем объеме, чем то было необходимо для лаконичного комментария. Также в некоторых случаях комментарий к той или иной записи включает упоминания о значимых событиях, о которых Кузмин не счел нужным упомянуть.

Н. А. Богомолов

Текстологическая справка

Дневник М. Кузмина 1917–1924 гг., охватывающий 7 тетрадей (в сквозной авторской нумерации это тетради с VIII по XV), хранится в фонде РГАЛИ (Ф. 232. Оп. 1. Ед. хр. 57–63) и насчитывает более 3 тысяч листов. Отсутствует тетрадь VII, в которую вошли записи с 29 октября 1915 по 12 октября 1917 г., и тетрадь IX с записями с 28 июля 1919 по 27 февраля 1920 г. – по предположению С. В. Шумихина, они отсутствовали уже в момент передачи Кузминым своего архива в Государственный литературный музей в 1933 г.*.

Много лет Кузмин вел свои записи в тетрадях небольшого формата, исправно покрывая одну страницу текстом за один день. На некоторых страницах встречаются рисунки, в основном фантазийных головок и профилей. Пропуски страниц и дат, а также вставки фиксируются в тексте, равно как и указания на окончания тетрадей. К сожалению, по прошествии времени многие записи оказались неразбираемы до конца, в том числе по причине своеобразного почерка Кузмина. Основная текстологическая расшифровка выполнена К. В. Яковлевой, отдельные чтения уточнены А. С. Пахомовой.

При публикации текста Дневника мы следовали правилам, разработанным Н. А. Богомоловым и С. В. Шумихиным для первых томов**, в частности:

* Шумихин С. В. Дневник Михаила Кузмина: Архивная предыстория // МКиРК. С. 140. См. там же историю продажи Дневника.

** См.: Дневник 1905–1907. С. 441–442.

– неустойчивые орфография и пунктуация Кузмина приведены к современным нормам;

– явные описки и ошибочные написания имен исправлены без оговорок, исключая несколько случаев, когда такие описки имеют художественное значение (в этом случае оригинальное написание дается под строкой);

– сохранено авторское написание отдельных слов (пьянино, песеньки и др.);

– сохранено авторское обозначение лиц, чьи имена наиболее часто встречаются в Дневнике: Юрия Ивановича Юркуна (Юр., Юрочка), Ольги Николаевны Гильдебрандт-Арбениной (О. Н.);

– недописанные и сокращенные слова, кроме общеупотребительных сокращений, раскрываются в ломаных скобках;

– предположительные чтения указаны в ломаных скобках со знаком вопроса;

– конъектуры даны в ломаных скобках курсивом и сведены к вставке необходимых по смыслу слов и обозначению неразобранных мест;

– в квадратных скобках восстановлены отдельные зачеркнутые в дневнике слова и фразы, если их восстановление имеет смысловое значение. Авторские подчеркивания переданы курсивом;

– на ошибки в хронологии (вызванные тем, что Кузмин нередко заполнял страницы задним числом) указано в подстрочных примечаниях;

– переводы иноязычных слов и выражений помещены под строку. Перевод дан при первом употреблении слова или выражения. Распространенные иностранные слова и выражения, часто сохраняющие в русской печати свое написание (madame, rendez-vous и т. п.) оставлены без перевода. За консультации в переводе иноязычных текстов выражаем сердечную благодарность В. В. Зельченко, К. Ю. Лаппо-Данилевскому, М. А. Чукчеевой, Е. Н. Шляхтеру. Отдельные благодарности приведены в комментариях.

Перед комментаторами первых томов Дневника встали серьезные трудности: «Ввиду большого объема самого текста и громадного количества событий, там упомянутых, комментаторы отдают себе отчет, что далеко не все обстоятельства удалось откомментировать, равно как и не удалось собрать сведения о многих людях, имена которых попали на страницы дневника»*. В отношении настоящих томов задача увеличилась в разы, что подчеркнул в своей преамбуле Н. А. Богомолов. Записи Кузмина 1917–1924 гг. изобилуют именами, прозвищами, указаниями на места и события, произведения искусства и явления массовой культуры. Информацию о многом уже невозможно собрать, а некоторые отсылки наверняка не были опознаны. Исчерпывающий комментарий представляется на сегодняшний день невозможным, и потому задачей комментаторов было лишь приблизить читателя к пониманию текста, очертив минимальный историко-культурный и литературный контексты, а также обстоятельства жизни и творчества Кузмина и его круга. Получившийся комментарий и именной указатель не претендуют на полноту. Академическое кузминоведение началось с остроумного решения В. Ф. Маркова, выработанного им при комментировании первого «Собрания стихов поэта»: «…во многих случаях редакторы просто „спасовали“ и отделались заумно выглядящим акронимом „эпрбуирт“, что означает: „это предоставляется разгадывать более удачливым и расторопным толкователям“» (Кузмин 1977. Т. 3. С. 674). Мы не хотели бы нарушать столь почтенную традицию и потому оставляем множество «эпрбуиртов» в тексте Дневника в надежде на новые поколения «более удачливых и расторопных толкователей».

* Дневник 1905–1907. С. 442.

Комментарий подготовлен Н. А. Богомоловым (1950–2020), С. В. Шумихиным (1953–2014), К. В. Яковлевой, А. С. Пахомовой. В обсуждении комментария принимали участие П. В. Дмитриев, М. А. Баркова, А. Н. Калитеевская, А. Г. Сысоева, Е. А. Фокин, В. А. Челпанова. Редактор комментария выражает сердечную благодарность В. В. Зельченко, А. А. Кобринскому. К. И. Кочетову, К. Ю. Лаппо-Данилевскому, О. А. Лекманову, Г. А. Мореву, Г. В. Обатнину, Е. Р. Обатниной, А. Г. Тимофееву, В. С. Отяковскому, М. М. Павловой, И. Ролдугиной, В. В. Турчаненко. Особая благодарность – А. Ю. Балакину и И. Г. Кравцовой, без поддержки которых эта работа не была бы завершена.

Отдельные записи из Дневника 1917 г. были опубликованы К. Н. Суворовой: Письма М. А. Кузмина к Блоку и отрывки из дневника М. А. Кузмина / Предисл. и публ. К. Н. Суворовой // Литературное наследство. 1981. Том 92: Александр Блок: Новые материалы и исследования. Кн. 2. С. 143–174. Подборка записей за разные годы была опубликована С. В. Шумихиным: Уцелевший обломок «Утонувшей эпохи»: Из дневниковых записей Михаила Кузмина / Публ. С. Шумихина // Независимая газета. 1996. № 45 (1124). С. 4.

Дневник 1921 г. был опубликован Н. А. Богомоловым и С. В. Шумихиным: Кузмин М. А. Дневник 1921 года / Предисл., подгот. текста и коммент. Н. А. Богомолова и С. В. Шумихина // Минувшее. Т. 12. С. 423–494; Т. 13. С. 457–524. Часть комментариев и аннотации к Указателю имен из этой публикации используются в настоящем издании.

Стихотворения Кузмина, если не указано иное, цит. по: Кузмин 2000. Критическая проза Кузмина по умолчанию цитируется по текстам первых публикаций или по: Кузмин 2000а.

А. С. Пахомова