1 (четверг)

Утром взял в «Петрополисе» денежек. Бродили куда-то. Заехал на Никол<аевскую>. Купил масла, хлеба, булок. Пили хорошо чай, потом были у Блохов. Были гости, Эрманс, Соколовские, Ал<ексей?> Мих<айлович> и т. д. Юр. читал свою пьесу несколько истерически. С нами пошел Анненков и смутил меня чем-то возобновл<ением> разговора о Гржебине. Да, известия о Гумилеве верны, страшный список, есть и знакомые: Тимофеев, Гиммельфарб…¹ Боже мой! боялся, нет ли Михальцевых и Леонидов. Ужасно. Все читают молча, потрясаясь и как-то хоронясь.

70.000 <р.>

2 (пятница)

Все то же. Все подавлены расстрелами, да и понятно. О. H. плачет. Юр. расстроен донельзя. Я тоже уныл. Печально ходили на Мильонную, но ждали там недолго. Погода хорошая. Вот и осень. Как прежде я радовался бы ей! Дел, дел. Да, отношения с Гржебиным меня еще тревожат. И Лито паршивое, и пьеса, и «Ж<изнь> и<скусства>», и деньги, всё, всё. А во что обратился ТЕО. Как прежде бывало тепло, чинно и полно жизни при Марье Федоровне. М<ожет> б<ыть>, и слава Богу. Издыхает и пустеет проклятое гнездо. Болела голова, лежал. Ничего в «Петрополе» не достал. Все совещаются о семье Гумилева. Дома сидит выбритый Моня. Отправился с Юрочкой, я сидел дома, но ничего не делал.

3 (суббота)

Я нервлюсь, Юрочка нервится, пишет, а потом сердится, что не то говорят, чего он хочет. Требователен и истерически резонирует с утра до ночи или мрачно молчит. Денег мало и не скоро будет. Обедали, потом я спал. Вышли ненадолго. Пили чай. О. H. вышла ко всенощной, а к нам пришел Папаригопуло. Зачем-то еще раз зашла О. H. и бесконечно сидела. Тут я стал спорить с Юр., он обиделся страшно, и его задели упреки в резонерстве, но, право же, из искусства, живого, радостного, легкого и свободного, он делает тягостное и насильственное обязательство, мечтая о каком-то не то квакерском², не то социалистическом «благочестивом единстве». И азарт у него вроде Армии спасения³. Это и жалко, и тяжело, и несколько смешно.

100.000 <р.>

4 (воскресенье)

Не помню решительно, что было. Ходили куда-то. Вечером были у Тяпы. Радловы, Альтман, Штильман и Покровский. Она была мила, семейна, рассказывала чудесную историю о Сутугиной. Юр. хочет писать рассказ. Штильман все выражал свои недоумения и недовольства по поводу петрополитанских разделений⁴.

5 (понед.)

Ходил к Пальмскому и за жалованьем. Отец Августы толковал мне о «Призыве»⁵. Писать бы, да везде распихивать, были бы деньги. Купил хлеба и папирос. Потом продавал Юр. книги Бурцеву. Он устраивает магазин. Юр. мил сегодня, хотя мало, кажется, писал, но говорил отлично и верно. Гуляли немного. У нас сидит объевшийся Моня. Я переписывал, Юр. рисовал, а Моня меня же читал.

47.000 <р.>

6 (вторник)

Погода хороша. Светло и холодно. Вестник зимы. Я болен, сердце не бьется. Переписывал «Лесок». Был Эверт; все наши философы под подозрением⁶. Опять откладывается. Сидел дома, а Юр. послал к Ноевичу, но у того денег не было. К чаю пришли Сашенька и Моня. Плелись на <Петроградскую> сторону. Дошел благополучно. Это Сашенькины парижские знакомые. Чем-то похожа на С. И. Чацкину, но ничего. Была какая-то дама. Обедали; слухи самые фантастические, будто расстрелянные не убиты, а посланы в Архангельск (?). Если Гум явится, будет жутко, хотя, конечно, дай Бог. Читал «Лесок», не знаю, понравилось ли. «Мысль» хочет то и то, все, что у меня есть, но у меня ничего нет⁷. Шел домой с дамой, говоря о Казани и Волге. О. H. сидела еще у нас.

250.000 <р.>

7 (среда)

Не знаю, что со мною. Сердце совсем не бьется. С утра была O. H.; я ходил с ними по книгам. Вечером, кажется, опять пришла.

8 (четверг)

Очень нездоровится. Не помню, что было.

9 (пятница)

Лучше мне. Утром Ноевич сказал, что Ал<ексей> Фил<иппович> даст мне денег. Положим, вместо ожидаемых 400, обещал только 200, да и то дали 100. Остальные 100 заносил домой, но не оставил, т. к. нас не было дома. Утром брели в <Дом> ученых. Юр. из окна зазвала Высокосова, и я вернулся один. Тепло и туман. Неопределенно и смутно. Заграничные рецензии⁸. Тяпа уезжает во вторник. Блохи собираются⁹. Вообще расползались, как в XVIII веке. За чаем спорили с Юроч<кой>, но потом примирились, и отлично я его провожал. Зашел к Блохам. Дора Як<овлевна> и Рая очень утешительны. Потом Алянский сидел. Жалел, что Гумилева расстреляли, т. к. это дает неподходящий ореол. Точка зрения, м<ожет> б<ыть>, и верная, но теперь немного циническая. Завали<ли?> Блохов чаем из-за границы.

100.000 <р.>

10 (суббота)

Утром ходили, купили книг. Юр. лег поспать. Я выходил, купил кое-чего. Растратился. Дома пришел Моня и Анненков. Гржебин просит зайти. Чудный вечер, тепло и тихо. На Потемкинской все по-старому, но напоминает неприятное время. Гадала мне тетушка. Зиновий и семейные милы. Поздно явился Анненков с глухой. Книгу стихов могу дать. Как камень с сердца. К Абр<аму> Сауловичу не удалось попасть. О.H. сидела еще у нас. А писать, писать, писать.

100.000 <р.>

11 (воскресенье)

Какое-то римское предчувствие. Вокруг летает вдохновенье. Золотое солнце, туманные и теплые вечера, воспоминания и желание влюбленности. Под вечер были у Михальцевой. Похудела и как-то обсоветилась в тюрьме. О заговорщиках говорит с презрением, не знаю, заслуженным ли. Люди всегда одинаковы: м<ожет> б<ыть>, они и герои. О Гумилеве все мрачнее и страшнее. Всю ночь напролет читал свои стихи следователю¹⁰. Смотрела мне по руке.

12 (понед.)

Тепло и ветрено. Вышел в «Мысль». Тихая квартира, видны осенние деревья. Грузят книги, конторский вид. Хотят и то и то: «Вергилия». Заплатили. Побрел на Николаевскую. С Пальмским не вышло. Гонорара мало, и его не взял. Юр. не было дома. Поели. Я остался дома, он пошел за покупками. Очень я его люблю. Но ленюсь преступно. Была Грушко с разными союзными дрязгами и какой-то человек с предложением организовать театр¹¹. Дела, дела. К чаю пришла О. H. и Моня. Пошли к Папаригопуло. Уютно. Болтали, как в детской. Радловых не было. Сговорился с Тяпой. Но что меня гнетет и что вернет мне воду живую?

223.000 <р.>

13 (вторник)

Всё дождь и дождь. Прошлый год эти дни были теплы и ясны. Прошлый год, как давно и как все одно и то же! Выходил в «Петрополис», заходил в «Науку и школу», там конторская тишина и пустота. Отец Абр<ама> Саул<овича> сидит, как тихая и вредная жаба. Почему-то я боюсь его. Купил хлеба и папирос. У нас Моня с пьесой¹². Вчера он меня рассердил, говоря о себе как о гомосексуалисте, вот минский прыщ! Зазнается черт знает как. Поели блинов, и я даже лег спать. К чаю пришла О. H. и сидела долго. Под вечер пошли к Иде Вл<адимировне>. У нее роман и ménage* с сестрой Евреинова. Вот так пассаж. Нат<алья> Ник<олаевна> не без шарма, но я как-то недоверчиво отношусь к лесбосу. Разговоры, во всяком случае, были в пределах приличия, свободные, отвлеченные, и Юр. не скучал. С Идой Влад<имировной> это как-то сблизило, более общий круг интересов.

* Семейная жизнь (фр.).

14 (среда)

Утром сказали, что Тяпа собиралась зайти перед отъездом, следовательно, отглашает нас. Действительно, она была. Мила, как всегда. Книжка моя вышла. Плохая¹³. Вечером поздно пили чай и ходили к Блохам. Не знаю, не скучно было ли Юр.? Что-то плоховато мне.

15 (четв.)

Утром относил книгу в «Мысль», заходил и в оба «Петрополиса». Тихо вечером стало. Все какие-то дела и люди, а сам ничего не делаю. Был и на заседании. О.H. ушла уже, Моня сидел. Мне тепло и тихо, но идет зима. И ничего, ничего я не делаю; так неужели навсегда? Ведь иногда я и пишу, но все как-то порывами короткими очень.

100.000 <р.>

16 (пятница)

Вот рожденье бедного Юрочки. Мамаша спекла пирожок. Был я у Беленсона (опять пантомима, отказался) и в Доме уч<еных>. Ничего там не дали. Моня сидел у нас. Вышел за папиросами и застрял в «Петрушке». Пришли туда и O. H. с Юр., шли вместе в театр. Встретили Мозжухиных. Зашли к Сане. Взяли книги и денег. Икона и масло в лавке Земскова навели меня на благочестивые мысли. Дома братья Папаригопуло и Моня. Не знаю, хорошо ли было Юр.

10.000 <р.>

17 (суббота)

Заходил к переписчице, но она все разобрала. Посидел с Фанни и в «Петрополисе». Провожали O. H. в театр. Или нет, это, было вчера. Дома, что ли, сидели.

18 (воскресенье)

Ясно и холодно. Хотел попросить Юр. сходить к Мозжухиным, но ему хотелось писать. Сам отправился. Они вставали. Все сделали. Земсков, о котором я мечтал, закрыт. Купил в пекарне хлеба, масла, макарон и батон. Юр. доволен был, но потом пошла какая-то ерунда. Или я надулся, или его что-то гложет, а главное, непроходимая моя лень. Вышел опять. Пили чай О. H. и Моня, потом чего-то толковали и пошли к Мозжухиным. Лурье там не было. Посидели, поели пирогов, пел Брамса и Моцарта. Луна светит напропалую, но Юр. что-то серьезное гнетет, меня же моя человеческая бездарность и неинтересные дела. И я сам не знаю, почему я слоняюсь.

100.000 <р.>

Понед. (19)

Ясно и холодно. Юр. уныл, ему нездоровится и что-то тяготит. Вышел в отдел. Там ничего особенного, но Як<ов> Н<оевич> обещал вечером. Весь день сидели, Юр. резал картинки, я писал музыку¹⁴. Приехала Каролина. Потом пришел Рождественский, пил чай. Вышел в «Петрушку», видел массу народа. Юр. беспокоится о записке О. H., которая его отглашает сегодня и завтра. Оказывается, просто болят зубы. Луна и холодно уже. Вечером был у Блохов. Все зевают, устали. Юр. долго не приходил.

265.000 <р.>

20 (вторник)

Не помню, что было. Ходили по книгам. Купили кое-чего. Был пирог. Юр. убежал к О. H. Моня посидел. Приходил Сторицын с предложением от иностранных советских газет¹⁵. Переписал стихи. Юр. долго не приходил. Был Кнорре.

21 (среда)

Сидели дома. Кончал музыку. Едва ли поспею переписать. Заходил Мухин. Говорил, что «старый Сомов» ценится значительно выше нового, якобы «халтурного». Какая глупость и хамство! Заходил куда-то. Да, за сладким, т. к. Юр. лег поспать. К чаю пришли О. H. и Моня. Он катает уже новую пьесу. Очень плохо, как-то по-советски. Заходил Сторицын, просит меня зайти на Галерную¹⁶. Забегал и миленький Кнорре. Юр. ушел. Я писал все, и Моня читал Сведенборга. Кроликов переселили на кухню¹⁷. Они тихонько прыгают и прячутся под столами. Милые зверьки. Работа, работа. Хорошо бы достать дров и поставить печку.

22 (четверг)

Всё сны и сны. Денег нет. День неудач. «Мысль» не берет, на Галерной никого нет. Ночью арестовали Ел<ену> Ис<аковну> и Раю. Устал ужасно, и будто камень висит. Была О. H., Юр. побежал, продал что-то, купил хлеба и сладкого, спорили они, потом удалились. Я сидел. Печальное житье, а писать не пишу. Ужасно скверно на душе. Болят еще зубы.

23 (пятница)

Сны, чтение дневника, тягость сношений с советскими людьми, визиты Кнорре (м<ожет> б<ыть>) вовлекли меня в мечтательность о влюбленности, милой жизни и легком искусстве. Но теперь. С утра дождь. Но и Юр. пошел. Ветер и тепло. Скоро вернулись. Потом Юр. лег, а я отправился на Галерную. М<ожет> б<ыть>, такой ход мыслей: Галерная – В<асильевский> О<стров> – молодость – Валечка¹⁸ – и авантюрная жизнь. 1907 г. Там были Альтшуллер и Зозуля, какой-то кровожадный ученый. Показывали газеты: сплошная растерянность и гнусное вранье. Меня будто захватили. Да и в смысле денег вовсе не так выгодно, все ужасно дорого. Деньгами ни копейки. Распределили на 2 субботы. Но прошелся приятно. Юр. спал под одеялом. Пришел Моня, потом Папаригопуло. Юр. ушел. Я читал дневник и пьесу. Размечтался. Юр. пришел поздно, есть нечего. Ночью болели опять зубы и видел странные сны.

24 (суббота)

Нездоровится. Послал Юр. в «Петрополь». Сам пошел в воровское гнездо. Ждал. Вместо макарон дали консервы из бобов. Дома салон: Сашенька, Моня, О. H. Номер «Жар-птицы» с чудным Судейкиным¹⁹. Мило сидели. Но долго немного. Была гроза без дождя.

100.000 <р.>

25 (воскресенье)

Все нездоровится. Голова, зубы и непреодолимая тоска. Слышал, что Ремизов в Варшаве пишет статьи, требуя вооруженной интервенции. Это смешно немного. Кто его послушает, хотя и единственно возможный исход²⁰. Утром умер кролик. Думаю, что Моня вчера его придавил. Юр. плакал. И жалко было очень. Темная зверушка, чего с него спрашивать, а так мучился. Живой его лизал и ничего будто не понимал. Кажется, оба были мальчики. Как на Афоне. Побрел на вечер с Моней. Там были знакомые, просто и приятно, но публики не было, и ничего покуда мне не заплатили. Юр. сидел дома, писал.

26 (понедельник)

Юр. так занят писанием, что почти отсутствует. Т. к. я сам очень расстроен и разлажен, то сказал ему, бедному, будто еще мешая ему. Приходили с утра по делу Эверт и Папаригопуло. Издательство. Юр. рычал на них немного. Вести всё грустные. Вейнера разбил паралич. А Настя Сологуб в припадке исступления бросилась с Тучкова моста. Бедный старик! Как он будет жить? И все равнодушны. Я представил ветер, солнце, исступлен<ную> Неву, теперь советскую, но прежнюю Неву и маленькую Настю, ведьму, несносную даму, эротоманку, в восторге, исступлении²¹. Это ужасно, но миг был до блаженства отчаянным. До дна. Темный кролик, тупой Гумми, поэт Блок, несносная Настя – упокойтесь, упокойтесь. Успокоится ли и мое сердце, мои усталые кости. Поспею ли показать волшебство, что еще копится во мне? И нужно ли это в конце концов. Бедный, выплаканный мною у Бога, дикий и нежный Юрочка. Продавал он что-то. Пили чай. О.H. опоздала. Долго они сидели у себя. Сумерки. Скучно до крайности. Не хотелось идти. Но на Мильонной было ничего. Были Радловы, Шкловск<ий> и Моня. Читали, сплетничали, смеялись. Господи, поноси еще нас.

27 (вторник)

Что же было? Дождь шел, что ли. Зашел Саня, принес денег. Очень кстати. Опять я же вышел за хлебом и огурцами. Я с утра в «Мысль», взял обратно²². Сегодня праздник²³. Если бы вести хорошую жизнь! Веч<ером> пришел Моня. Юр. убежал, и Моня читал мне «Плавающих»²⁴. Вечером у Сани были Ходасевич и Верховский. Юр. пришел очень поздно.

50.000 <р.>

28 (среда)

Юр. пошел к Мозжух<иным>, но денег у них или нет, или не дали. Все как-то уныло. У нас собр<алась> компания: О. H., Моня, Сашенька и Папаригопуло. Часть оставили дома сидеть, сами пошли к Радловым. Не очень хорошо было и поздно очень добрались туда. Была жена или сестра Гвоздева.

25.000 <р.>

29 (четв.)

Рано был в Союзе. Смотр<ел> Мольера с Moreau. Заходил в «Петрополис» и потом купил хлеба и меда. Моня у нас сидел. Пришел и Юр. с альбомом. Моня читал «Плавающих». Зубы болят.

100.000 <р.>

30 (пятн.)

Утром ходили на Мильон<ную>. Натащили муки и жиру. Не помню, что было. Моня не уехал. Я сердит на него. Строит из себя гомосексуального мученика, да еще меня как-то сюда путает²⁵. Я был, кажется, у Блохов. Там тихо, мирно, скучают, конечно.