После бранча с Софи я провела остаток дня в состоянии чудовищного стресса. Статью закончить не смогла и вернулась домой, чтобы сменить обстановку, хотя наивно было думать, что переход из одного места в другое радикально изменит мое настроение. Я прибралась, хотя особого беспорядка в квартире не было. Шарль Бодлер смотрел на меня с тревогой, вертелся под ногами и мурлыкал как лапочка, да он лапочка и есть. Мне бы хотелось быть на его месте на один этот день.

Сейчас половина восьмого, я сижу на кухонном островке с бокалом белого вина, чтобы собраться с силами, хотя сама еще не знаю, на что хочу эти силы употребить. Разговор с сестрой крутится в голове, руки так и чешутся написать Томасу. Я представляю себе, как хорошо будет увидеть его, снова ощутить это тепло в животе, может быть, перейти к действию, почувствовать себя живой и одновременно возненавидеть, волна противоречий разом захлестнула с головой все, что я есть, все, чем я себя всегда считала. Я представляю, как поставлю Макса перед свершившимся фактом, возложу всю вину на него, уйду и никогда не вернусь.

Потом я представляю, как проигнорирую сообщение Томаса, дождусь возвращения Макса, надолго утону в его глазах, в его теле и забуду все мои подспудные желания. Утоплю их в темных водах отрицания.

Я знаю, однако, что все не так просто. Из-за разговора с Софи я осознала существование этого желания во мне. И тот факт, что так легко оно не пройдет. С другой стороны, от мысли пойти навстречу Томасу, поиграть с этим огнем, рискуя пройти точку невозврата, меня едва ли не тошнит. Макс не останется с женщиной, которая ему изменила, да я и сама не захочу, чтобы он остался.

Хуже всего то, что перспектива не пойти на это свидание пугает меня так же, как перспектива пойти. Мне теперь страшно продолжать жить прежней жизнью: неполной, неудовлетворительной. Мне кажется, что я поставила ее на паузу. По крайней мере, частично. Странно, что в моей жизни не может быть все хорошо одновременно. Год я была счастлива до разрыва сердца с Максом в его кондоминиуме, нашем кондоминиуме в Квебеке. Зато в плане профессиональном был ужас. Докторантуру я переносила как переносят зубную боль, ежедневную пытку, на которую я пошла добровольно, потому что не считала себя способной на что-нибудь другое.

Теперь все наоборот: я обожаю мою работу на периодические издания, возможности мне дарят просто золотые, и невероятно лестно иметь такой успех с моим романом. Зато моя личная жизнь в коме. Я хочу поддержать Макса, хочу быть рядом с ним, но мне иногда кажется, что я живу с его призраком. Правда, бывают еще чудесные моменты, вспышки света, когда он вновь становится живым, осязаемым. Когда любимый со мной. А потом звонит его телефон, или ему надо ответить на письмо, или идти на презентацию, и вот он снова исчезает. Все это время я остаюсь одна и жду его, и мое тело подобно гитаре, которая хочет, чтобы на ней поиграли, пианино, томящемуся по прикосновению пальцев. Мне нужно, чтобы на меня смотрели, как смотрел Томас в тот вечер. Так, будто видел только меня.

Мне нужно, чтобы меня видели.

Приходится смириться с очевидностью: я дошла до той точки, когда внимательные глаза чужого человека кажутся мне спасательным кругом. Который потом, конечно, меня утопит.

Я отставляю бокал с вином, надо встряхнуться. Переодеваюсь, навожу красоту. На всякий случай. Коричневая юбка, черная водолазка. Ярко-красная помада, волосы скручены в свободный узел.

Макс написал мне, что будет весь день в офисе. Я должна была удивиться, что он работает в субботу, но даже не отреагировала. Когда я пришла домой, его еще не было. Я беру телефон и пишу ему, что пойду выпить с Софи. До боли закусываю губу, отчего на зубах остается красное пятно. Приходится краситься заново. Помада и ложь смешались у меня на языке, и к горлу подкатывает тошнота.

Я быстро надеваю пальто и сапоги и выхожу, чтобы не передумать. Решаю дойти до бара пешком, хотя солнце уже клонится к закату и становится холодно. Будет время прийти в себя. Кажется, будто все встречные незнакомцы понимают, что я собираюсь сделать, и осуждают меня, я чувствую, как их презрение обжигает мне лицо, и пристыжено опускаю глаза.

К бару я подхожу запыхавшись, с красными щеками, с бешено колотящимся сердцем. Я оглушена, я чувствую себя другим человеком, проживаю опыт вне моего тела. Останавливаюсь перед большими, чуть запотевшими окнами и даю себе минутку посмотреть, как люди в зале чокаются и смеются, ничего не зная о дилемме, которую я переживаю совсем рядом с ними. А потом вижу его. Томаса. Он сидит у стойки бара, светловолосый и улыбающийся, болтая с барменшей. И смотрит на нее в точности теми же глазами, какими смотрел на меня.

При виде этой сцены до меня наконец доходит, как смешно мое положение. Мне хочется смеяться и плакать одновременно. Потому что да, конечно, Томас очарователен, соблазнителен, обольстителен. Вот только в его глазах мы взаимозаменяемы, эта барменша и я. Мы только лица, тела, плоть, которую можно желать. А мне нужно не это. Я не хочу быть одной из многих в объятиях парня, который ничего не знает обо мне. Не так я представляю себе, что меня видят. Я буду так же невидима голая в объятиях Томаса, как невидима перед Максом, когда он не удосуживается остановиться, чтобы увидеть меня. Даже еще более невидима. Потому что Макс, хоть его и слишком часто нет, знает, кто я. Знает и любит меня такую. Томасу никогда не захочется зайти так далеко. А мне тоже не хочется открывать ему эту часть меня.

Да, всегда найдутся красивые мужчины, от которых у меня будут бежать мурашки по коже, мужчины, которые будут щекотать меня заинтересованным, любопытным взглядом. Но никто из них никогда не будет Максом. Я должна была дойти сюда, чтобы наконец это понять. Я так запуталась в последнее время, что забыла о главном: мне нужно, чтобы это был Макс, он и никто другой, Макс, который ждет меня где-то, который смотрит на меня, как только он один умеет смотреть на меня всю.

В сущности, Томас показался мне дверью на выход, в то время как это была лишь иллюзия, обман зрения. И я никуда не хочу бежать. Чего я хочу, это чувствовать, что у меня еще есть выбор. Что моя жизнь у меня под контролем, а не наоборот.

Я иду домой, ни разу не оглянувшись.

* * *

Придя домой, я застаю Макса развалившимся на диване в халате; со старым добрым пивом «Трамбле» в руке он смотрит серию «Двойника оккупации»[15]. Какая-то часть меня тает перед этой сценой, в то время как другая, имеющая решающий голос, начинает смеяться. Это, должно быть, смесь отпустившего стресса и чистого счастья от встречи с ним. Он не знает, какой путь я прошла сегодня вечером, но я-то знаю. Не всегда нужно понимать поступок ближнего, чтобы оценить его результат.

Я прислоняюсь к дверному косяку, сотрясаясь от хохота, а Шарль Бодлер уже бежит ко мне выразить, как он рад меня видеть. Макс встряхивает головой и встает, повернувшись вокруг своей оси, как будто хочет показаться во всей красе. Я первой нарушаю молчание:

– Вечер удался, милый?

– Я искал прежнего меня… Что скажешь?

– Самый настоящий.

Я иду в кухню тоже взять себе пиво, хотя уже давно изменила «Трамбле» своей юности с крафтовым пивом и особенно вином. Сердце у меня легкое как перышко оттого, что Макс дома, когда я пришла. Как странно, что он купил дешевое пиво и выглядит таким… собой. Я подсаживаюсь к нему под бочок на диван, и мы чокаемся, смеясь как подростки.

– Какая ты красивая. Повезло Софи.

Я давлюсь первым глотком, чего Макс, кажется, не замечает. Он продолжает:

– Но еще только семь часов, мне кажется, ты рано вернулась, нет? Заметь, я не жалуюсь…

Еще одна царапина на моем сердце. Я думаю, не признаться ли во всем насчет Томаса, но мне так хорошо с Максом в эту самую минуту, что я предпочитаю сосредоточиться на пузырьке счастья, набухающем у меня в животе. И потом, что мне это даст, если я признаюсь Максу, что усомнилась в наших отношениях? Я всегда думала, жизнь в паре предполагает стопроцентную честность друг с другом. Но в этом случае я только нанесла бы ему рану, так что не вижу смысла. Я здесь, с ним, все остальное не в счет. Я сделала выбор. И я отвечаю:

– Клара позвонила Софи по какому-то делу. Она решила встретиться с ней лично.

– А, чего только она не сделает для красотки Клары…

Он подмигивает мне. Я отпиваю еще глоток и говорю:

– Извини, что ушла сегодня утром, прежде чем мы поговорили.

– Ничего. Ты меня тоже извини, что опоздал. Все время опаздывать, знаешь…

– Нелегко, да?

– Что?

– Все?

Макс тихонько смеется усталым смехом.

– Ты совершенно права.

Я указываю подбородком на пиво и говорю:

– Блин, а почему тебе вдруг захотелось вернуться к истокам?

– Сам не знаю… Иногда мне кажется, что Монреаль сделал меня другим человеком. Наверно, я искал прежнего Макса под новым Максом в костюме-тройке.

– Не вини город, вини работу, – рискую я заметить.

Макс отводит глаза с коротким вздохом. Я спрашиваю:

– Что тебя мучает? Хочешь мне рассказать?

– Если бы ты знала, как хочу.

Он проводит рукой по лицу, по двухдневной щетине, обведенным темными кругами глазам.

– Эрик предложил мне один… проект сегодня. И я понятия не имею, что с этим делать. Конечно, я хотел бы знать твое мнение, это бы мне очень помогло… но мне кажется, я должен сначала все обдумать сам, прежде чем говорить тебе. Понимаешь?

– Да. Это очень зрело с твоей стороны.

– Новый человек, я же говорю.

Я любовно хлопаю его по плечу.

– Блин, когда же ты все обдумаешь…

– Ты первая, кому я об этом скажу, обещаю.

– Я для тебя, в сущности, лучший друг?

– Не преувеличивай… Хотя, правда, если не считать коллеги Стивена и моего босса, друзей я не нажил.

– Брось, у тебя и в Квебеке было немного хороших друзей.

– Эй! У меня был Вик… одно время.

– Угу… может быть, если бы ты не увел у него девушку, он еще оставался бы твоим другом.

– Я же не виноват, что ты влюбилась в меня.

– Как будто ты ничего для этого не сделал!

– Нет, правда, ты не отставала от меня ни на минуту!

– Ты такой балда!

Мы смеемся легким смехом, такой снимает напряжение, накопившееся за день и даже за более долгое время. Давно мы не смеялись вместе. Не знаю, то ли это действует дешевое пиво, то ли мой парень в халате, то ли возникшая между нами легкость, но если закрыть глаза, я могла бы перенестись на три года назад, когда мы жили вместе в кондоминиуме Макса в Сен-Роше и все у нас было так просто.