Я взяла на этот раз чай, потому что с количеством кофеина, поглощенным мной с утра, рисковала слететь с катушек еще до вечера. Я с трудом продвигаюсь в написании статьи для одного веб-сайта по следующему вопросу: надо ли страдать, чтобы писать? Честно говоря, у меня нет определенного мнения на этот счет. И, главное, нет мотивации. Я вновь погрузилась в воспоминания о смерти отца, и опять накатила вся моя грусть. Полагаю, страдание не всегда помогает творчеству…

Я знаю, что должна вернуться домой и поговорить с Максом. Что это освободит изрядную часть моего ума, и я, возможно, смогу наконец сосредоточиться на работе. Беда в том, что я не знаю, что, собственно, ему сказать. Даже если я наеду на него за слишком частое отсутствие, что он может изменить? Я ведь знаю, отсутствие – побочный ущерб от его успеха. К тому же Макс всегда призывал меня добиваться того, чего я хочу. Мне будет неловко упрекать его за то, что он тоже хочет состояться. Если бы Макс проводил вечера, играя в покер с друзьями или шлясь по барам, тогда мои обвинения были бы более чем законны. Я объяснила бы ему, в каком я состоянии, до какой степени в этой ситуации чувствую пустоту и собственную никчемность. К сожалению, какие бы разумные доводы я ни приводила своему недовольству, я все так же не удовлетворена.

Сообщение Софи отвлекает меня от моей бесконечной дилеммы.

Софи:

Я заканчиваю занятия, пообедаем?

После возвращения в Квебек Софи преподает йогу и спиннинг. Много денег это не приносит, насколько я поняла, зато она остается сама себе хозяйкой, и это ее устраивает. Что-то, возможно, изменилось, как ее желание колесить по миру, но она никогда не была карьеристкой в душе. Пока сестра обеспечивает себя и имеет время, чтобы наслаждаться жизнью, она счастлива.

Камилла:

Я уже в кафе. Придешь?

Софи:

В каком?

Камилла:

Все в том же.

Софи:

Of course[8]. Буду через 10 минут. Целую.

Мы живем недалеко друг от друга. Это тоже одно из удивительных решений, которые она приняла по возвращении. Конечно, живет сестра в чем-то вроде коммуны с шестью соседками, но квартиру выбрала на разумном расстоянии от моей.

Она сказала мне, что останется в Квебеке насовсем, через несколько дней после похорон папы, год назад. Софи тогда временно жила у нас. Однажды в полдень она предложила мне выйти перекусить. За исключением похорон, я не высовывала носа на улицу, с тех пор как узнала о смерти Дени. Я согласилась. Приняла душ и немного подкрасилась. Это помогло мне почувствовать себя хоть чуточку живой, как будто я целый слой траура оставила позади. Этот ланч был первым шагом вперед, чтобы я могла снова начать жить.

Сидя за столом перед двумя салатами, к которым едва притронулись, мы несколько минут молчали. Я думала, Софи сообщит мне, что скоро снова уедет на край света. И не знала, сможет ли мое сердце, которое, я чувствовала, было хрупким, как стекло, выдержать эту боль. Я уже представляла, как оно осыпается мелкими острыми осколками в моей груди, закупоривая артерии, взрезая вены. Сестра глубоко вдохнула, и я напряглась, готовая принять удар.

– Я прочла твой роман, – обронила она.

У меня отвисла челюсть. Я этого совсем не ожидала. Не то чтобы я думала, что Софи никогда не прочтет мой роман, просто при ее такой увлекательной жизни я была уверена, что пройдет немало времени, прежде чем она к нему приступит. И главное, Софи никогда особо не любила читать. Тем не менее, я послала ей электронную версию три месяца назад, еще до появления книги в магазинах. Она поблагодарила меня, но продолжения не последовало. Я молчала, и Софи заговорила снова, слегка растянув губы в улыбке:

– Тебя так удивляет, что я его прочла?

Настала моя очередь улыбнуться.

– Я свыклась с мыслью, что ты могла о нем забыть.

– Да брось ты. Я обязательно должна была прочесть, честно.

Мне было неловко, что я недооценила важность своего первого опубликованного романа в глазах моей сестренки. Мне даже показалось, что я, наверно, не так хорошо ее знаю, как думала.

– Ну и?

– Мне понравилось. Хоть это и жестко…

– Из-за мамы, да?

– Да… Все, что ты пишешь об утрате. То, что мы прячем от себя, забываем, вернее, будто бы забываем. Я во многом нашла там себя. Это вернуло меня к детству, к отрочеству. Получилось очень личное чтение.

Я отпила глоток воды, он застрял в горле. До меня вдруг дошло, что мы с Софи никогда по-настоящему не говорили о смерти нашей матери. Не как взрослые, не по прошествии времени. Я немного рассказывала ей о ней в детстве, а потом сестра отстранилась и от папы, и от меня, как будто совладала со своим горем быстрее нас. А ведь на самом деле наверняка было наоборот.

Я призналась:

– Если честно, я не думала, что могу так много сказать о смерти мамы.

– Я тоже не думала, что мне будет так тяжело читать это. А теперь, с папой…

– Я знаю…

Она попыталась скрасить разговор ноткой юмора:

– Ты напишешь второй роман тоже об утрате? Это может стать твоим брендом. Девушка, которая пишет о смерти.

– Послушай, – возразила я, – если, чтобы пережить утрату папы, у меня уйдет столько же лет, сколько понадобилось на маму, мой второй роман выйдет, когда мне будет пятьдесят.

– Вот и хорошо, у меня будет время прийти в себя после чтения первого.

Софи сопроводила эти слова взрывом смеха, и я последовала ее примеру. Нам обеим пошла на пользу эта капля радости во всей нашей грусти. Отсмеявшись, Софи посмотрела на меня, и я поняла, что час настал. Сейчас она сообщит мне, что опять уезжает. Но ее слова в очередной раз поразили меня.

– Я остаюсь в Квебеке.

– Серьезно?

– Да. Мне кажется, что я должна быть здесь.

Не описать, какая радость охватила меня в эту самую секунду. Она захлестнула мое разбитое горем тело, проникнув в каждую трещинку и мгновенно укрепив меня. Взволнованная, я ответила:

– Мне тоже так кажется.

Звенит дверной колокольчик. Входит Софи, лоб потный от бега. Она целует меня и удаляется заказать латте. Флиртует и с Брэндоном, и с Жюстиной, второй бариста. Я заметила что-то такое после ее возвращения, но ничего ей не говорила, жду, чтобы она сказала сама. Я всегда знала, что в Софи живет неутолимая жажда свободы, но теперь она выражается иначе, чем бегством. Скорее всем этим простором, который она предоставляет себе, чтобы исследовать свои вкусы, свои желания. Я долго осуждала ее тягу к путешествиям, потому что воспринимала это так, будто она отталкивает меня. Теперь же понимаю, что ко мне это, в сущности, не имеет отношения. Сегодня я черпаю вдохновение в моей сестре.

Она садится передо мной с чашкой латте в руке.

– Ну что, вечер прошел не так, как ты хотела?

– Почему ты так решила?

Она бросает на меня насмешливый взгляд, макая кленовый бисквит в пенку соевого молока.

– Скажем так, ты бы тут не сидела, будь оно горячо-горячо.

Я закрываю экран ноутбука и вздыхаю.

– Его даже не было дома.

– Ух.

– Угу. Я такая дура.

– Не понимаю тебя. Как это может быть, что нет твоего мужика, а дурой себя считаешь ты?

– Ну, сегодня утром он дома. Это я предпочла уйти дуться сюда. Клянусь тебе, с некоторых пор я чувствую себя снова на двадцать пять лет.

– What’s wrong with twenty-five?[9] – поддразнивает она меня, потому что это ее возраст.

– Ты понимаешь, что я хочу сказать.

– Да, но нет. Ты должна дать себе шанс, Кам. Ты имеешь право разочароваться в Максе.

– Я знаю… но мне кажется, что…

Слова застревают у меня в горле. Софи смотрит на меня внимательно, не торопя.

– … что я не имею права обижаться. Что если я обижусь, это омрачит образ моей пары в каком-то смысле. В этом есть смысл?

Она долго обдумывает мой вопрос и наконец произносит:

– Даже если ты чувствуешь, что это хоть немного омрачает ее образ в твоих глазах, значит, это уже постоянно.

– Как все это оптимистично, но, в сущности, что ты можешь об этом знать?

Она смеется, ничуть не обидевшись на мое замечание.

– Ничего, правда. Поговори об этом лучше с Вэл, она знает больше меня.

Я улыбаюсь, вспомнив мою лучшую подругу, которая живет с Дэйвом, сколько я ее знаю, а теперь еще и жена и мать двоих детей.

– И правда, – добавляю я, – у Вэл всегда есть что сказать на эту тему…

– Особенно о Максе.

Я невольно морщусь, услышав имя моего парня.

– Ну же, – настаивает Софи, – ты поговоришь с Максом?

– Не знаю. Я боюсь, что не сумею сформулировать и он почувствует себя виноватым.

– Не сумеешь сформулировать? Брось, Кам, ты же королева слов!

Она права: обычно я нахожу нужные слова легко. Но Софи не знает, что после смерти папы я не щадила Макса. Не раз я использовала слова как оружие против него. Думаю, это позволяло мне излить свою боль, освободиться от нее хоть ненадолго. Еще и сегодня я чувствую себя виноватой.

Особенно один вечер постоянно вспоминается мне.

Это было через месяц после смерти отца. Макс пришел с работы поздно. Развалившись на диване рядом со мной, он достал телефон и прочел письмо, которое прислал ему его отец.

– Послушай-ка, – сказал он мне с улыбкой.

И начал читать помпезным тоном, которым любит пользоваться, подражая отцу, чем всегда меня смешит. Но в этот вечер я часами плакала, и его снисходительное отношение сразу же разозлило меня.

– «Здравствуй, Максим, я надеюсь, что ты здоров. Как ты знаешь, идет тридцатый год моей медицинской практики, что является важной вехой в моей карьере. Поэтому я хочу официально пригласить тебя на торжество, которое устраивает в мою честь медицинский факультет Университета Лаваля. Ты найдешь все подробности в приглашении во вложенном файле. Искренне твой».

Макс поглубже уселся на диван, закатив глаза.

– Смешно, а?

Его слова и тон были как соль на мои открытые раны.

– Он, по крайней мере, пытается, – пробормотала я сквозь зубы.

– Тьфу ты, Кам, он просто хочет показать, какой добрый. Как всегда.

Меня прорвало:

– Ты все-таки чертовски счастливый, что у тебя еще есть отец! Тебе не хочется подумать об этом хоть иногда, чем постоянно жаловаться на своего?

Он оторопел, раскрыв рот, и свет в его зеленых глазах померк. Мы смотрели друг на друга как чужие. После долгого молчания у него вырвалось:

– Кам, я знаю, что ты горюешь о Дени, и я, кстати, тоже, но я такого не заслуживаю.

– Чего не заслуживаешь? Правды? Я просто излагаю факты, Макс. У тебя и отец, и мать живы, а тебе никогда не хочется их видеть. Особенно отца, ты его просто не перевариваешь. Где тут справедливость? По мне так кто-то что-то плохо просчитал наверху.

До сих пор, вспоминая свои слова, свою злость, я каждый раз заливаюсь краской стыда. Макс молча смотрел на меня. Щеки его покраснели, в глазах бушевала буря.

– Я знаю, как тебе больно, но ты хватила через край, Камилла. Ты не вправе упрекать меня за то, что мои родители еще живы. И мои дерьмовые отношения с отцом тут ни при чем, за это я тоже извиняться не стану. Я тебе не враг. Постарайся вспомнить об этом, прежде чем палить, не глядя, куда целишься.

Он встал и ушел, хлопнув дверью. Я так и сидела неподвижно, раздавленная. Я знала, что сильно его обидела, тем более что отношения с отцом оставались его болью всю жизнь. Болью, потому что это было сплошное разочарование. Связь, основанная на взаимном непонимании, на неуместном выпячивании эго и времени, которое проходит, ничегошеньки не меняя.

Я, по крайней мере, при жизни отца получила много любви. Меня понимали, принимали. Я спросила себя, что же хуже: любить кого-то так сильно и потерять его или иметь впереди уйму времени, чтобы спасти отношения, зная, однако, что это напрасный труд. Нет победителей в этом фальшивом соревновании.

После долгой прогулки Макс вернулся. Мы обнялись, я попросила прощения, и он тоже, хотя он-то ни в чем не был виноват. Это было прекрасное доказательство любви с его стороны. Я знаю, что Макс впоследствии простил мне эти совершенно несправедливые упреки, которые я бросила ему в лицо. Вот только мне нужно больше, чем его прощение: мне нужно мое. Над этим я еще работаю.

Вибрирует мой мобильный. Я хватаю его, надеясь, что это Макс. Нет, это запрос на личное сообщение от человека, с которым я не дружу в Фейсбуке[10]. Я нажимаю на него машинально: с тех пор как вышел мой роман, я довольно часто получаю сообщения от читателей и читательниц. Я ожидаю чего угодно, только не того, что читаю:

Томас Гронден:

Привет, Камилла. Думаю, ты потеряла мой номер, но я все же решил попытать счастья. Я нашел тебя довольно легко, мир тесен. Я зайду выпить аперитив в «Солнцестояние» около 17:30. Приходи, если ты не против пикантной нотки ;)

Мне вдруг становится очень жарко. В смятении я почти роняю телефон на стол. Софи смотрит на меня озадаченно.

– Что с тобой? Ты белая как простыня…

Она берет телефон у меня из рук, прежде чем я успеваю среагировать. Поднимает бровь, читая сообщение.

– О-ля-ля. You’ve been naughty, sister[11].

– Прекрати. Это совсем не то.

Посерьезнев, она кладет мой телефон передо мной.

– Ладно, объясни мне. Время у меня есть.