Дипломированная каста интеллигентов ждала в конце 80-х годов XIX века у университетских ворот, когда к ним придут с ключами от столицы и с просьбами занять руководящие посты.
Чтобы скрасить минуты ожидания, ученые литераторы пишут рассказы: на героико-романтические темы – о самоотверженном воине, совершающем сверхчеловеческие деяния; о юноше, отвергшем возлюбленную, чтобы посвятить себя целиком искусству; о вассале, жертвующем своим ребенком ради спасения повелителя; о необычайно мудром буддийском монахе-отшельнике и т. д. Каждый герой – уникум по части мудрости и сказочных доблестей. Не хотелось думать о будничных вещах.
Неожиданная развязка.
Вместо депутации правительство прислало повестку в канцелярию университета: требуется столько-то секретарей в ведомство почт и телеграфов, столько-то старших драгоманов в консульства, столько-то учителей английского языка в гимназии, столько-то врачей в лазарет для переселенцев на острове Хоккайдо. От торгово-промышленных компаний, акционерами которых состояли те же члены правительства, поступили заявки на несколько дюжин юрисконсультов, товароведов и инженеров.
Университетским интеллигентам-«европейцам» было предложено немедленно приняться за исполнение обязанностей спецов и занять места под начальством министров и директоров компаний – бывших самурайских обер-офицеров, мужланов, не могущих прочитать ни одной серьезной книги с латинскими буквами.
Удивление, возмущение, разочарование, обида, высокомерная гримаса и – подчинение. Пришлось убедиться, что хозяевами страны являются не они, а члены феодально-бюрократических кланов, сблокировавшиеся с ростовщиками и помещиками и вовсе не думающие пускать кого-нибудь к себе наверх.
Они – высшая квалифицированная прослойка интеллигенции – были поставлены в положение культурных иноземцев в своем отечестве.
Некоторые из них, чтобы деть куда-нибудь обиду, начинают по ночам спорить о кьому-сюги – нигилизме и читать Степняка. Дальше споров и любования русскими террористами дело не пошло. Настольный революционный пафос токьоских нигилистов изобразил крупнейший поэт-танкист начала XX века – Исикава Такубоку[70], Надсон-Есенин японской учащейся молодежи, автор стихотворения «После нескончаемых споров», две последних строфы которого таковы:
Здесь собрались одни только юноши.
Юноши, которые всегда создают новое в этом мире.
Мы знаем, что старики скоро умрут, что мы в конце концов победим.
Смотрите, как блестят наши глаза, как отчаянны наши споры,
Но никто из нас не стукнет по столу кулаком
И не крикнет: «V NAROD!»
О, уже трижды меняли свечи,
В чашках с питьем плавают трупики мошкары.
Молодые женщины еще сохраняют горячность,
Но в их глазах уже усталость от бесконечных споров,
И никто из нас не стукнет по столу кулаком
И не крикнет: «V NAROD!»
Большинство же спецовской интеллигенции, более целесообразно используя время, быстро примирилось с положением вещей, заняло позицию антиобщественных, пассивных отщепенцев, решило уйти вглубь себя – подальше от обидевшей их действительности. Исикава зафиксировал в следующих танках[71] политическое равнодушие и импотентеную меланхолию обиженных:
Говорят, что крестьяне отказались от сакэ[72].
От чего же дальше они откажутся,
Если туже станет судьба?
Как это ни странно, но сегодня
У меня вдруг навернулись слезы, когда ругал парламент,
Мне стало радостно от этого!
Пусть кто-нибудь
Пальнет в меня из револьвера!
Хочу умереть, как принц Ито![73]
Сто раз написал на песке
Иероглиф «Великий»
И вернулся домой,
Отложив самоубийство.
На песчаном берегу
Маленького острова на восточном океане
Я, совершенно мокрый от слез,
Играю с крабами.