К концу девяностых годов XIX века молодые люди, вертевшиеся около университетских ворот с ученическим журнальчиком, носившим скромное название: Барахольная библиотека (Гаракута-бунко)[34], превращаются в полноправных мэтров, окруженных учениками-подмастерьями.
Не только ученики и знакомые, но и хозяева издательств и редактора, произнося имя мэтра, прибавляют: сэнсэй, т. е. «преждеродившийся» – учитель.
Литература воспринимает все типичные черты классического феодального удела с той только разницей, что во главе ее стоит не даймьо, а корпорация «преждеродившихся». В их руках находились все пути в «ведущую литературу», так же как все дороги в правительство проходили через две провинции.
Обход застав был невозможен; не имеющего рекомендательной визы от преждеродившегося не пускали дальше раздевалки издательств и редакций.
Возникает церемониал прохождения в литературу, неписаный регламент для писательской аспирантуры, которая делилась на две категории: 1) студенты императорского и Васэдаского университетов и 2) не-студенты.
Первые, поступив в университет, начали работать в рукописном журнальчике, потом по рекомендации старших коллег являлись к одному из кончивших этот университет мэтров с просьбой принять в ученики. Ученичество длилось до памятного дня, когда мэтр, перестав выправлять их рукописи, выдавал пропуск на страницы центрального литературного ежемесячника.
Вторым, не-студентам, приходилось тратить больше энергии. Их путь проходил через переднюю мэтра в буквальном смысле слова.
Литературные юноши эпохи Мэйдзи (1868–1912), имея за пазухой рукопись, стучались в ворота крупных мастеров, становились их учениками, носили им воду, кололи дрова и, поселившись в комнатушке рядом с передней, проходили учебу. Они давали учителю свои рукописи, чтобы он исправил их кистью, омоченной красной тушью, и затем становились литераторами.
Посредством этой патриархальной, сохранившей этикет феодальной эпохи, семейной связи между учителем и учеником выдвигались в литературу молодые писатели.
Принадлежащий к категории непривилегированных и ставший в начале XX века одним из первостатейных мэтров – Хасэгава[36] действовал следующим образом.
Первый роман он выпустил не под своим именем – на обложке стояло имя его учителя. Обложку его второй книги украшает то же имя, но на фронтисписном листе, рядом с псевдонимом мэтра Цубоути[37], было как бы украдкой поставлено имя автора. И только с третьей книги Хасэгава перестал пользоваться маркой своего наставника.
Главными воротами славы в первое время был ежемесячник Друг народа[38]: тот, чья вещь попадала в новогодний или августовский номер, становился полноправным мэтром, т. е. «известным писателем». Понятие «известный» изображается комбинацией двух иероглифов: имеющий имя[39]. Получивший имя сейчас же выезжал из передней шефа и, сохраняя в отношении его вассалитет, заводил собственный штат литературных мальчиков.
По мере увеличения числа мэтров растет суета внутри клана литературы. К концу девяностых годов дерево клана становится очень ветвистым. Вместо трех групп, бывших вначале, приходится уже запоминать наизусть следующий список:
группа «Друга народа»
« мэтра Одзаки
« » Юкита[40]
« » Хироцу[41]
« » Китамура[42]
« «Красных ворот»
« Васэда
« Сэндаги[43]
« Нэгиси[44].
Четыре последних группы носят имена кварталов. Изучающему японскую литературу надо иметь на столе справочник-путеводитель по Токьо.
Наиболее влиятельной была группа «Красных ворот», состоявшая из дипломированных словесников – ядра литературного клана.
Когда в парламенте начались первые кошачьи концерты-драки (в храме японской конституции на столике у каждого депутата стоит увесистая дощечка, на которой написано имя; эти дощечки весьма эффективно используются при рукопашных дебатах), когда депутаты из адвокатов и публицистов стали выступать против клановых кабинетов, в сфере литературы тоже возникает оппозиция.
Группа юношей, которым не привелось попасть в университеты, которым не хотелось таскать воду для профессоров и кандидатов филологии, начинает выпускать журнальчик под лозунгом Долой клан ученых людей в литературе![45], где публикуется декларация:
Господам профессорам и кандидатам!
В литературном мире нет деления на благородных и плебеев, старых и молодых.
И аристократ с придворным чином, и голый студент спорят между собой за первенство на основании своих творений.
Но у нас уже завелось так, что некие почтенные учителя, некие профессора хвастливо подписывают свои произведения учеными титулами как торговыми марками. Разве это не смехотворно?
Разрешите задать вам, господа, вопрос!
Неужели вы, почтенные учителя, не можете привлечь к себе читателей без золотой вывески?
Если это так, то вы поистине смешны.
Просим отныне прекратить эти жульнические вывески, рассчитанные на то, чтобы поразить дураков.
Эта вылазка была подстроена обитателями квартала Васэда, где находился частный университет, конкурирующий с императорским и не имевший права давать своим абитуриентам звания кандидата наук. Васэдаская группа славилась своей крепкой сплоченностью. Недаром сложилась поговорка, которую цитирует Пэрис – бывший секретарь английского посольства в Японии – в своем романе[46]:
«Императорский университет создает министров, университет Кэйо – деньги, а Васэдаский – друзей»[47].
Внутриклановая цеховая сплоченность между мэтрами и подмастерьями считалась моралью сословия литераторов Бунсидо[48], от слов: бунси (литератор) и до (путь). На Бунсидо покоилась система олигархии мэтров и кланизма.
Критик Хирабаяси[49], умерший несколько лет тому назад в Париже, писал:
Каким был до сих пор литературный мир?
Вертикально он составлялся из связей между мэтрами и учениками и связей по альма-матер, а горизонтально – из товарищеских протекций.
Печатные органы, где публиковалась продукция мэтров, были строго ограничены.
Выйти в литературу означало занять один из уголков в этих журналах на основе товарищеских протекций или связей между учителями и учениками.
В этом мире литературы царила своеобразная надмирная атмосфера. Внутри группы царствовали семейная сплоченность и теплая дружба. И в этой оранжерейной атмосфере выращивалась специфическая система морали литераторов – Бунсидо.
Территория литературы мэтров в первое время ограничивалась университетскими кварталами. Затем в орбиту влияния вошли пригородные районы Токьо, где в недорогих съемных особнячках разместилась передовая прослойка интеллигенции – чиновники и саларимены[50], кончившие университет, и свободные профессионалы. Следующий этап: новая литература заводит колонии: мэтров начинают читать учащиеся провинциальных техникумов и гимназий. Рост территории внес дополнения в систему «вертикальных связей», так как выход в литературу через переднюю учителя или университетский коридор был доступен только тем, кто находился в самом Токьо.
На помощь провинциалам выступает почтовое ведомство, литературные ежемесячники учреждают специальный отдел так называемых бросаемых писаний (бросаемых в почтовые тумбочки на улицах) для помещения литературных опытов провинциальных аспирантов. В качестве жюри приглашаются старшие мэтры, которые отбирают вещи для печатания и сопровождают их трехстрочными оценками. От резолюций мэтров зависела дальнейшая биография авторов: получивший несколько раз пятерку садился в поезд и ехал в Токьо.
В последние годы эры Тайсьо (1912–1926) ведущим журналом становится ежемесячник Новое течение (Синтьо)[51]. В 1923 году на страницах журнала возникает новый орган власти мэтров, так называемый гаппьокай[52] – «собрание для коллективных оценок».
Редактор журнала Накамура Мурао[53], сам писатель, в начале каждого месяца приглашает перворазрядных мэтров в ресторан «Кайракуэн», что в квартале Коисикава[54], и предлагает всем собравшимся высказываться о произведениях, опубликованных в только что вышедших номерах журналов. Протоколы этих гаппьокаев публикуются в следующем виде, – привожу текстуально попавшиеся под руку отрывки:
Из 10-го гаппьокая (№ 3 журнала за 1924 год)[55]:
Накамура. Ну, прошу критиковать рассказ Сато «Записи о бледной луне в окне вагона». Кто читал?
Сато (автор, смеется). Я внимательно прочел рассказ. Может быть, мне покритиковать? Ха-ха-ха!
Токуда. Эта вещь для женского журнала.
Сато. Вы хотите сказать, что вещь плоха?
Токуда. Да, знаете ли, не особенно хороша…
Сато. Говорите точнее.
Токуда. Пожалуй, вы не поработали над ней.
Кумэ. Но нельзя говорить, что она вульгарна по тону.
Токуда. Эта вещь принадлежит к числу таких, которые доступны домохозяйкам и гимназисткам. Нехорошее выражение «бледная луна».
Кумэ. Автор применяет старую сантиментальную манеру! Если бы не было начала и конца, – вещь выглядела бы скучной…
Оттуда же:
Накамура. Ну, следующим стоит рассказ «Лодырь» Сатоми.
Сато. Это, пожалуй, «Записи о луне в окне вагона» г-на Сатоми…
Накамура. Я считаю, что во всех новогодних вещах Сатоми не видно усердия.
Сатоми. Да, пожалуй.
Все хохочут.
Сатоми. Целиком согласен.
Накамура. Всё-таки нельзя же быть таким небрежным.
Сато. Давайте хорошенько обругаем Сатоми.
Тиба. Из вещей г-на Сатоми этот рассказ, действительно, принадлежит к числу отчаянно плохих. Ужасно неряшливо!
Токуда. Кумэ, а вы читали?
Кумэ. Я… как бы вам сказать…
Токуда. Если прочитаешь эту вещь, даже нельзя критиковать[56].
Из 31-го гаппьокая:
Рассказ Накадогава «Накануне» (Литературная летопись).
Накамура. Ну, как относительно вещи Накадогава?
Уно. По-моему, ловко написано.
Накамура. Очень правдиво, не правда ли? Гораздо правдивее, если сравнить с прежними вещами.
Уно. Да. Раньше он писал о людях с какой-то странной злостью или ревностью, но теперь этого нет. Вещь очень приятная.
Хироцу. Я не читал еще, но мой отец очень хвалит. Думаю почитать[57].
Из 40-го гаппьокая (№ 11 за 1926 год)
Этот гаппьокай был специально посвящен молодым авторам.
Рассказ Яги Тосаку «Проверка возлюбленной».
Кумэ. Ничего себе вещь. Мне понравилась.
Фудзимори. Этот Яги, кажется, был в числе десяти, попавших в число премированных на конкурсе газеты Дзидзи.
Кумэ. Вещь старовата по манере, но местами интересна.
Фудзимори. Кто-то сказал мне, что эта вещь похожа на произведения Уно. А ведь правда, есть сходство?
Кумэ. Да, пожалуй.
Кано. А бывают ли такие случаи, как описанный в рассказе, в действительности?
Кумэ. Я читал вещь с этим сомнением, но, прочитав, решил, что такие случаи бывают.
Кано. У меня сомнение осталось до конца. Может быть, это и входило в расчет автора. Я никак согласиться с ним не могу.
Уно. Мне нравится то, что вещь написана очень гладко.
Кано. До того места, где его окликают на трамвайной стоянке, еще можно соглашаться, но всё, что идет дальше – производит странное впечатление.
Уно. Вначале ведь есть оговорка, что это, мол, странная любовная история. Мне она странной не показалась…
Таката. Избитые выдумки… ничего интересного…
Кумэ. Я думал: почему сделана такая оговорка?
Уно (обращаясь к Кумэ). Ты что-то сегодня очень мягко критикуешь.
Кумэ. Да, пожалуй[58].
Профан может подумать, что участники гаппьокая – авторы этих непринужденных, дружески-интимных реплик за чашками зеленого чая попали впросак. Можно подумать, что г. Накамура, предательски собрав мэтров в кабинете ресторана, спровоцировал их на беседу, чтобы дать возможность своим репортерам увековечить безалаберную болтовню литературного генералитета.
Так может подумать только непосвященный. Накамура не думает прятать стенографов, специально приглашаемых из конторы Цукуда[59]; они сидят в углу залы в качестве кабукистских никтошек[60], и ведущие беседу знают, что стенограмма появится ровно через три недели на страницах журнала, делающего погоду в литературе.
Работают стенографы очень добросовестно, ни одно слово мэтров не пропускается мимо, небрежное, не всегда связное комнатное суесловие (писатели, как правило, ужасно косноязычны в разговорах и алогичны, как светские дамы) благоговейно записывается без всяких поправок.
Никтошки не ограничиваются фиксацией слов. Они протоколируют все жесты, движения и даже мимику преждеродившихся. Вот типичные ремарки из гаппьокайских отчетов:
(все присутствующие некоторое время молчат)
(закуривая папиросу)
(входит г. Уно)
(всё время улыбается про себя)
(крутит в руках номер журнала)
(подпирает щеки руками)
(сзади него вертится электрический веер)
(накрывая голову мокрым полотенцем)
Каждый гаппьокай представляет собой своеобразную пьесу, театральную импровизацию; читатели могут в любой гостиной за жаровней разыграть ее, вообразив себя мэтрами на час. Гаппьокай вполне заслуживают тщательного и почтительного протоколирования. Потому что на этих вечерах в ресторане «Кайракуэн» создаются репутации и раздаются патенты на славу.
Когда мэтры ругают друг друга, то это делается в шутливом, дружески-фамильярном тоне и эффект отрицательных оценок сходит на нет, нейтрализуясь улыбками. Мэтры не хотят затевать перебранку всерьез на глазах у всех, это противоречит Бунсидо, угрожает престижу корпорации мэтров.
Но хвалят они друг друга беспощадно, не скупясь на прилагательные в превосходной степени. Когда-то в Англии смеялись над последователями Россетти за «взаимное славословие». Между наивными прерафаэлитами и токийцами – несколько веков развития рекламной техники. Классический пример всемогущества гаппьокайских похвал – случай с пьесой мэтра Мусякодзи «Страсть»[61], имевший место до Великого землетрясения 1923 года. Приговоры гаппьокаев пересмотру не подлежат. Может быть, в тот вечер вместо зеленого чая мэтры выпили коктейль системы террамото (землетрясение), стенографы, жалко, не зафиксировали обстановку вечера, но факт остается фактом: большинство участников собрания объявили шедевром нудную, бездарную пьесу Мусякодзи. Один из арбитров даже заявил, что пьеса – «шедевр мировой литературы». Вскоре пьеса вышла отдельной книгой и в течение нескольких дней выдержала несколько десятков изданий. Театр передового режиссера Осаная[62] купил пьесу и с аншлагами проехался по всей стране, в кафе на Гиндзе стали говорить «наш О’Нейль», автор начал репетировать позу для монумента. Сейчас пьесу не помнят даже старожилы литературных кварталов.
Если для мэтров гаппьокай играет роль максимально действенной рекламы, то для начинающих он имеет такое же значение, как для обер-офицера орден Золотого ястреба[63]. Гаппьокай выполняет функцию контрольной заставы в клан мэтров. Левый критик Оя[64] сформулировал так: «Гаппьокаи журнала Синтьо – это заседания высшего совета мастеров, стоящего на страже интересов цеха литературы».
Козерийный метод гаппьокайской критики вскоре вызвал вереницу подражателей. Не только второстепенные литературные ежемесячники, но и политико-экономические и спортивные журналы завели свои гаппьокаи: журнал Кайдзо[65] стал приглашать министров, дипломатов и профессоров на стенографические файф-о-клоки для бесед на злободневные политические темы; спортивные журналы стали устраивать в конце сезона собеседования для критического анализа бейсбольных и футбольных команд. Собственным гаппьокаем обзавелся даже журнальчик Детективный жанр[66] для критики сыщицких новелл.
Вскоре появляются новые формы гаппьокая: 1) диалогический гаппьокай, где выступают только два критика, и 2) цифровой, при котором участники, чтобы не утруждать себя высказываниями, дают оценку произведений по стобалльной системе, в анкетном порядке. Пример: отрывок из отчета о цифровом гаппьокае, проведенном журналом Диссонанс[67]. Критикуется пьеса Осанаи – «Ким»[68].
После гаппьокая журнала Синтьо молодому писателю надо пройти еще один обряд: банкет, устраиваемый в честь автора после выхода его первой книги в отдельном издании, «собрание по поводу вступления нового мэтра в состав цеха» (Критик Оя).
В одной из новелл покойного мэтра Кассаи[69], которого японские критики ставили рядом с Бальзаком, дается подробное описание техники устройства этих банкетов. Организационную часть обычно берет на себя издательство, снимает зал в ресторане, рассылает приглашения старшим мэтрам и журналистам, договаривается с фотографом. Издательства включают в договора с молодыми писателями пункт касательно этого банкета.
Получив аттестацию от гаппьокая, пройдя банкетную церемонию и получив заказы от редакций, новый мэтр садится за столик и начинает писать.
О чем?