Жители маленького города любили собирать грибы и молодой бамбук и варить их в сое с сахаром. В густых горах вокруг города росли прекрасные грибы, а в быстрых прозрачных речках водились ивауо[356] – «рыбы скал». Жители города несколько веков возились с деревянными чанами с грибами, подбавляли уксус, вареные побеги папоротника и бамбука, канонизировали рецепт.

Во время войны в Европе, во время весенних вакаций, в город случайно закатилась группа токийских студентов вместе с гейшами – пожить недельку в гостинице вдали от родителей и педелей и наиграться досыта в маджан. Они попробовали местные грибы с бамбуком и поразились. От грибов пахло одновременно морской капустой, сосновыми иглами, австралийским сыром и горной рекой после грозы. Одна из гейш утверждала, что грибы пахнут еще утренней грустью после пьяной бессонной ночи. Ее засмеяли.

Через несколько лет один из этих студентов приехал в город, сделал визиты отцам города, оставил визитные карточки «Ясудзава Хирохико. Кандидат экономических наук» и открыл консервный завод.

Учителю рисования местной женской гимназии Ясудзава сказал:

– Мне хотелось бы, чтобы вы согласились сделать эскиз наклейки для консервных банок. Консервы будут экспортироваться в Европу и Америку, поэтому непременно нарисуйте Фудзи, летящую цаплю, какое-нибудь солнце и прочее japanese. Напишите по-английски: «Мацубадзукэ – национальная японская закуска. Грибы с бамбуком в сое».

Цветистые консервные банки через Йокохаму и Кобэ пошли на пароходах за моря и очень понравились носатым зеленоглазым гурманам. «Мацубадзукэ» были особенно хороши в качестве приправы к лангустам и для провоцирования аппетита за полчаса до ужина.

Консервный завод пошел успешно, после войны город стал быстро расти, появились трамвай, педагогический институт, отель-ресторан «Мэзон Ямато» в совершенно европейском стиле, рядом с полицейским управлением у подножья горы возник квартал веселых домов. Квартал так и назвали: «У подножья горы», трамвайная остановка.

Консервный завод стоял у быстрой прозрачной речки напротив старинного феодального замка. Двухэтажное здание конторы и особняк Ясудзава были построены в стиле даймьоского замка с гнутыми черепичными крышами в несколько ярусов и с позолоченными дельфинами по краям крыш. Позади конторы стояли два продолговатых барака с деревянными решетками на окнах, перед бараками лежали циновки, в бараках сортировали грибы и запаивали консервные банки, банки направлялись на грузовиках в Осаку. Позади директорского особняка была теннисная площадка на английский манер, твердый утрамбованный ярко-зеленый газон.

По субботам на рассвете приказчики выезжали на велоповозках в окрестные горные деревни, проверяли, как расходуются соя, сахар и разные специи, и забирали у крестьян уже засоенные готовые грибы с бамбуком. Крестьяне отливали оставшийся соус в горшки, вымачивали в прокисшем соусе стебли трав, ели это утром и вечером. Ясудзава вначале думал механизировать процесс изготовления грибов, построить большой корпус с машинами для варки и засоивания грибов, но потом раздумал. Зато оборудовал контору по типу новейших американских офисов, передвижные столики, никелированные перегородки, мебель по рисункам Озанфана[357], диктофоны, электрические вентиляторы. Велоповозки покрыли блестящим нитролаком, на кузовах нарисовали фамильный герб Ясудзава – два листика накрест.

Когда приезжали осматривать завод американские импортеры и китайцы-метрдотели шанхайских и пекинских ресторанов, им долго показывали контору и барак, где сортировали грибы. В сортировочной работали девочки в возрасте от десяти до пятнадцати лет, все в европейской коротенькой униформе, одинаково причесанные; в дни приезда гостей работницы пудрились. В гостиной конторы гостям подавали ликер и бананы, на стене висела картина знаменитого западного художника Шагала – синий шарманщик летал над розовой крышей, в углу стояла японская ширма – ловят форелей при помощи бакланов. Гостям через окошечко показывали после вечернего гудка баню с большим бассейном, где мылись работницы. Девочки привыкли, выходили из бассейна не закрываясь, мылись серьезно, как будто работали.

Под Новый год Ясудзава получил посылку-подарок из Кореи. Товарищ по университету прислал банку с корейским бобовым соусом «чян» и соленый латук с перцем. Товарищ работал в отделе землеустройства корейского генерал-губернаторства, недавно съездил на север Кореи и обнаружил – вкуснее всего делают «чян» и соленый латук около Пукчена.

Ясудзава попробовал «чян» и латук и вызвал по телефону хозяина чайного дома «Чикудзан-тэй» Иваки. Оба, растянувшись у камелька, долго наслаждались закусками, цокали языком от горечи, пили сакэ не разогревая. Когда уходил, Иваки долго не мог в передней попасть ногами в сандалии. Он сказал Ясудзава:

– Надо заняться этим «чян» и латуком. Немножко смягчить корейскую вонь – и получатся чудные дешевые консервы.

Через несколько недель Ясудзава привез из Пукчена сорок корейских семей для изготовления «чян» и засолки овощей по пукченскому способу. Корейцев законтрактовал на четыре года, выплатив генерал-губернаторству все их долги. Корейцев поселили на окраине города, переодели в японские халаты, потому что белые ватные кофты и шаровары были совсем ободраны.

В день выпуска на рынок первой партии овощных консервов «Чосэндзукэ»[358] клуб ораторского искусства при педагогическом институте попросил Ясудзава прочитать публичную лекцию, вход свободный для всех, на тему «Японская торговая экспансия на запад».

За утренним завтраком жена спросила Ясудзава:

– Вы что наденете – визитку или халат с гербом? Лучше халат.

– Лекция в семь, потом поеду с членами городской управы ужинать. Лучше смокинг.

– Сейчас ко мне придет Отама. Вы сделайте то же, у вас уже отросли ногти. Я сегодня видела очень хорошеньких кореянок-подростков около школы. Разве они учатся? Из них могли бы получиться хорошие герлс для «подножья горы».

Ясудзава спросил:

– Что это так пахнет? Нашатырь?

– Это я нечаянно пролила на рояль.

Ясудзава читал лекцию в актовом зале, было полно, были даже женщины. Студенты были ошарашены тем, что Ясудзава, приводя английские цитаты, произносил их не с американским акцентом, а с английским; получалось очень шикарно. Ясудзава говорил полтора часа, говорил о Ямаде Нагамаса[359], как тот прибрал к рукам Сиам, о бароне Отани[360] – организаторе плантаций в Турции, о писателе Футабатэй, который приехал в Петербург, изучил русскую литературу и решил заняться торговлей с Россией. Потом говорил о французском каком-то поэте, который сделался купцом в Африке. Кончил лекцию изречениями Карпентера и Конфуция. Лекция прерывалась аплодисментами и криками «хия, хия!»

Ясудзава вернулся домой на машине на следующее утро. Слуга-старик и горничная провели хозяина под руки в вестибюль и расшнуровали ботинки. Жена вместе с горничной сняли с Ясудзава европейскую одежду. Жена сказала:

– Вам звонили в два часа ночи из Токио. Я посылала Осидзу в «Мэзон Ямато» и в «Чикудзан-тэй» за вами.

Ясудзава пошел в ванную.

– Я вам сама натру спину. Осидзу сейчас подает завтрак, а Оканэ и Омицу я отпустила в кино.

– В «Чикудзан-тэй» ремонт, мы все поехали в «Кинка-ро», там было очень хорошо. Мне прислуживала новая девочка, зовут Кинрю, очень smart. Лучше, чем Сэнси.

– Но вы всё-таки взяли после Сэнси?

– Нет, я взял Кинрю.

– Сэнси не сердилась?

– Не думаю. Я ушел с ужина раньше всех, здорово выпил и пошел спать. Мы легли, а Сэнси приходила несколько раз, тормошила Кинрю и спрашивала, нужно ли содовой. Всё время смеялась и что-то говорила Кинрю.

– Я хочу сегодня съездить в Осаку, купить кое-что. Вам что-нибудь нужно? Вернусь ночью.

– Хозяин «Кинка-ро», – его зовут, кажется, Сагара, – просил у меня трех-четырех кореянок. Нужны подростки.

– За сколько?

Ясудзава вышел голый на веранду, стал делать гимнастику.

– Я не спрашивал, говорить не пришлось об этом. Я говорил всё время с интендантским майором Судо. Кажется, удастся заключить контракт с военным ведомством на поставку консервов из «чян».

– Нашей массажистке в «Кинка-ро» дают за дочку две тысячи с условием на три года. Дочке, кажется, пятнадцать.

– Если подпишу контракт с военным ведомством, придется купить участок за речкой. Построю еще завод, надо делать самому консервные банки.

Через три недели Ясудзава заказал в «Кинка-ро» две комнаты на втором этаже, контракт с интендантом был подписан. Ужин был заказан из европейских блюд, вызвали четырех гейш, двух с сямисенами, двух для прислуживания за ужином. После ужина Ясудзава и интендант сели на подушках на веранде; распахнули халаты, – жарко от сакэ, – курили из маленьких трубок, гейш отпустили. Говорили, можно из «чян» делать консервы специально для вывоза на Филиппины и в Южный Китай. Интендант посоветовал обратить внимание на корейский способ приготовления икры.

– Г-н Ясудзава, побольше консервов. Всё надо консервировать – лук, редьку, бобы, лотос, – всё. Потом надо работать над пилюлями; у вас ведь остаются разные соуса от консервов, не надо выбрасывать. Я противник хлебных сухарей. В экспедициях наши солдаты вдвое быстрее устают, когда сидят только на сухарях. Надо придумать круги из прессованного риса, как гаолянные круги в Маньчжурии для лошадей.

Оба рассмеялись. Вошла хозяйка «Кинка-ро».

– Комнаты готовы. Вам дать на ночь содовой с виски?

От обеих кореянок слегка пахло нашатырем. Та, которая с Ясудзава, долго икала, всё время кривила губы, но крепилась, не заплакала.

Ясудзава проснулся на рассвете, встал тихо, накрыл одеялом ее ноги и решил пойти домой пешком.

Когда проходил по берегу речки, увидел – мальчики, стоя в воде, ловили ивауо длинными удочками. На циновках лежали крупные рыбы с приплюснутыми змеиными головами, туловища в коричневых пятнах. Один мальчик вздернул удочку, в воздухе запрыгал ивауо, мальчик схватил рыбу и вдруг закричал, бросил удочку и рыбу, замахал рукой. Ясудзава подошел к плачущему мальчику: ивауо укусил палец до крови. Мальчик поплакал, пососал палец, вытер слезы и снова полез в воду.

Ясудзава два дня рассказывал всем об этом удивительном случае на берегу речки, о том, как кусаются рыбы.