2 апреля 10-го года Тайсьо[347] в час дня все янки – все поголовно – покинули порт Урадзио.

Я был в числе офицеров штаба экспедиционной армии, выделенных для проводов на Эгершельдской пристани. Мы стояли у самого причала, рядом с консулами, чехословацкими офицерами и партизанскими генералами.

Эвакуация походила на отъезд экскурсии УМСА[348]. Американцы, офицеры и солдаты, все вместе столпились на борту транспорта, кричали, свистели русским женщинам. Те стояли шпалерами сзади у пакгаузов, жевали резину, беспрерывно сморкались. Раздались прощальные гудки, женщины стали кидать через наши головы бутоньерки и серпантин. Штабные американцы нарочно изо всех сил выкручивали нам руки. Мы улыбались, стиснув зубы.

Без четверти пять пополудни меня вызвал полковник Исомэ. Наш автомобиль подъехал к зданию Приморского правительства. В вестибюле мы сняли манто, передали визитные карточки, нас провели сразу же на второй этаж, в кабинет председателя правительства. Полковник Исомэ вынул из портфеля бумагу, которая даже не была вложена в конверт, передал в руки. Тот прочитал, спокойно сказал:

– Ультиматум с трехдневным сроком? Консульский корпус знает об этом или нет?

Исомэ ответил:

– Да, да, через три дня ответ, обе стороны нужно всемерно, благоприятно…

Визит продолжался ровно четыре минуты.

Полковник Исомэ и я из одной провинции, из Фукуока, вместе работали до Сибири в Нагатачьо[349], до этого преподавали в Тоямской школе, поэтому я всегда с Исомэ говорю просто, без церемонии, распахнув ворот одежды.

Для меня ультиматум командующего армией был громом в синем небе. Сели в машину, я посмотрел на Исомэ:

– Зачем ультиматум? Сун-цзы[350] к черту? Опять дипломатия?

Исомэ усмехнулся:

– Не горячись. Так надо. Поймешь после.

В штабе армии подобралась группа почитателей Сун-цзы. Главным комментатором его учения был Исомэ. У Исомэ были все тринадцать томов «Бин-шу»[351], его коньком было толковать главы о «пяти делах, семи замыслах» и о «пути неожиданности». Когда после Блуме, Клаузевица и Жомини мы открыли книги Сун-цзы, мы его не знали в Военной академии, мы будто стали пить чистую, холодную воду после заграничного лимонада.

Мы наизусть, как из устава, выучили фразы из «Бин-шу». Из третьей главы «Подготовка нападения» – о том, что победа обеспечена, когда способный полководец не слушается государя, из восьмой главы «Девять чрезвычайностей» – о том, что «иногда по обстоятельствам приходится действовать без приказа государя», а в десятой – «Арена войны» говорится, что, если победа будет наверняка, можно открыть военные действия, несмотря на запрет государя. Сун-цзы прямо говорил, что командующий действующей армией, как у нас в Приморье сейчас, должен быть совсем независимым, совсем освобожденным от воли штатской власти.

Но лучше всего Сун-цзы учит принципу «цзи-дао» – «пути неожиданности», как обманывать врага четырнадцатью способами, как маскировать свои замыслы, как унижаться перед ним, идти на соглашение, сделать его сон спокойным, а потом, вдруг, стремглав, врасплох – трах! – наносить сокрушающий удар мгновенным шквалом и блеском молнии!

Исомэ две недели тому назад дал свой истрепанный экземпляр «Бин-шу» генералу Ои.

– Командующий, наверно, не открывал твоей книги. Иначе он не предъявлял бы ультиматума. Получается как у фехтовальных школ. Одна школа вызывает другую: готовьтесь, пожалуйста, к состязанию, мы подождем.

Исомэ ответил:

– Генерал прочел уже книгу и вернул мне. Он умеет читать и правильно толковать китайские тексты.

В десять вечера я по распоряжению начальника штаба генерал-майора Такаянаги объездил все казармы 42-го и 11-го пехотных полков, 4-го полка полевой артиллерии и 5-го саперного батальона. Солдатам перед вечерней поверкой по взводам сказали, что партизаны заключили тайное соглашение с американцами, часть американских войск осталась переодетая под Владивостоком около Седанки, русское командование готовит нападение, как в Николаевске, сегодня или завтра.

Все наши казармы уже были снабжены мешками с песком, солдатам дали походный паек. Я роздал ротным командирам карты города с красными и черными кружками – наши и русские казармы. Наши красные кружки замыкали во всех частях города в треугольники черные кружки.

Около одиннадцати ночи меня и майора Куримото послали на Тигровую гору. Как только стали подниматься со стороны залива на гору, сверху крикнули:

– Томарэ! Дарэ?[352]

Я замахал над головой электрическим фонариком быстро-быстро, стал приплясывать. Центральная высота в городе уже наша, без выстрела. Оказалось, наши час тому назад взобрались на гору, русским постовым сказали: ночное обучение; они торопливо ушли, оставив трехдюймовку.

Я стал у высокого флагштока, начал смотреть на город, длинную узкую гавань внизу, по цепям огней можно было отгадывать улицы. Прожектор с броненосца «Хидзэн» щупал вход в гавань.

Вспомнил, как в детстве был на Аманохасидатэ, смотрел с горы на бухту с длинным перешейком с соснами далеко внизу. На эту бухту смотрят необычным способом. Становятся спиной к бухте, нагибаются вперед, смотрят через широко расставленные ноги, небо идет вниз, бухта вверх.

Я принял эту позу, Куримото тоже, сказал: «ой, как замечательно, как при мертвой петле»; все, кроме часовых у орудия, тоже нагнулись, опираясь на винтовки. Мы все как будто молились кому-то в полночь.

Вернулся в общежитие чинов штаба, в гостиницу «Централь», все окна были темны, начальник штаба приказал не зажигать света в комнатах с окнами на Алеутскую и Светланскую, свет горел только в комнатах с окнами во двор, никто не спал. Ночью два раза в «Централь» приезжали от русского штаба, спрашивали генерал-майора Такаянаги или полковника Исомэ; часовой, винтовку поперек, не пускал русских дальше входной двери. Я выходил в вестибюль со свечой, очень вежливо говорил: оба уехали на ту сторону Амурского залива на охоту на фазанов.

Всё утро, весь день 3 апреля я и майор Куримото бегали, как будто нам подожгли пятки. Дважды ездили на бухту Улисс, где за наспех построенным крематорием близко к берегу расположилась батарея хиросимского полка полевой артиллерии, ездили в гости к Луцкому в гостиницу «Версаль», он единственный из русского штаба знает японский, два часа битых говорили, как ловят осьминогов на юге Китая, как играть в гольф. Луцкий ни слова не говорил, старый барсук, об ультиматуме. Куримото выкурил, оторвал темляк от сабли, стал прощаться.

После ужина стало известно: наше командование согласилось на переговоры, генерал-майор Такаянаги встретился с русскими делегатами, они начали каверзничать, генерал-майор остановил их, сказал, срок ультиматума истекает завтра, 4 апреля в 5 часов дня, встал из-за стола, не поклонившись. Русские вернулись к себе, стали бегать к консулам, хвататься за рукава майора Джонсона, объявили осадное положение, прекратили отпуска солдатам. На улицах стало пусто-пусто, даже китайцы попрятались по домам, будто в городе началась чума.

Исомэ послал офицеров на Первую Речку и в Гнилой Угол; те сообщили, в русских казармах потушены огни, у окон поставлены пулеметы, русские ждут нашего выступления этой ночью. В коридоре я прошел мимо Исомэ и сказал ему на ходу:

– Лучше будет отнести книги Сун-цзы в офицерский клозет и повесить вместо пипифакса, там больше пригодятся.

Ночью в «Централе» в комнатах начальника штаба на втором этаже переменили мебель. Четыре окна угловой комнаты выходят на Светланскую и Алеутскую, прямо напротив здания русского правительства в гостинице «Золотой Рог», тут живут члены русского правительства. На подоконниках поставили мешки с песком, втащили три гочкиса и две мелкокалиберки с «Хидзэна», кресла и диван выставили в коридор. Генерал-майор Такаянаги приехал из штаба в три часа ночи, вызвал меня, Куримото, двух адъютантов; мы сидели на мешках и ящиках, пили зеленый чай с солеными рисовыми сухариками, громко хохотали по каждому поводу, как будто выпили. Генерал-майор сказал: «партизаны не спят, как будто у них цуя»[353], мы громко захохотали, ударяя себя по коленям. Генерал-майор сказал капитану Инахара:

– Утром в десять часов передайте частям на Первой Речке отпустить треть солдат в город до 5 вечера. Пускай ходят по городу и веселятся.

Генерал-майор засмеялся, но на этот раз никто из нас не захохотал. Мы пошли спать, не понимая ничего.

С утра наши солдаты стали ходить по Китайской и Светланской, толпились у витрин фотографий и у китайских лавок. С «Хидзэна» спустили на берег половину экипажа.

В половине пятого дня, за полчаса до конца срока ультиматума, русские стали на колени, приняли все наши шесть требований уважать права имперской армии. Генерал-майор Такаянаги от имени командующего экспедиционной армией пригласил русских делегатов на завтра в штаб выпить чай и укрепить дружбу.

Я и Куримото во время ужина сговорились поехать на ту сторону Амурского залива. Я остановил Исомэ у входа в кабинет начальника штаба:

– Пейте чай с русскими, мочитесь почаще, а мы поедем стрелять фазанов. Нам нечего тут болтаться эти дни. Постреляем хоть фазанов, чтобы успокоить дух Сун-цзы.

Исомэ молча втолкнул меня в кабинет начальника штаба. Тот говорил по телефону с начальником нашего гарнизона в Никольске, генерал-майором Одагири:

– Отправьте десять офицеров на ужин. С красными бантами хорошо. Пусть вернутся к 9:30 в казарму. Соглашение с русскими состоялось. Смотрите за 33-м полком. В девять позвоню. Да, да, да. Берег реки нужно…

Мне приказали составлять сводки телефонограмм и посылать через каждые 30 минут командующему армией на квартиру на Пушкинской улице.

Телефонограммы шли от штаба жандармерии. Штаб русских войск снял осадное положение, отменил усиленные караулы, на Эгершельде в казармах осталась уже только треть солдат, около штаба крепости убрали все пулеметы. Русская тревога быстро поднималась в небо, быстро таяла.

Начальник штаба подозвал меня к окну:

– Возлагаю на вас специальное поручение. Ровно в десять вечера придете не сюда, а в «Централь», и доложите мне об исполнении.

Исомэ сунул мне в руку конверт, на лицевой стороне ничего не было написано, на обратной личная красная печатка генерал-майора. Я прочитал то, что было в конверте, вернул листок прозрачной бумаги начальнику штаба; он разорвал бумажку на тонкие полоски, смочил слюной, скомкал.

– Как только увидите эту засаду, немедленно поднимите тревогу выстрелами. Стреляйте в воздух, но так, чтобы пули пролетали над их головами.

Я быстро отправился в «Централь», надел чистое белье, вынул из чемодана фамильный старинный меч, переделанный в саблю. Выпил чашку воды, положил во внутренний карман кителя дощечку-талисман с горы Нарита. Стал курить; никогда папиросы так быстро не курились.

Ровно в девять, согласно приказу, я с поручиком Хори и четырьмя унтер-офицерами поехал на грузовике на Эгершельд. На улицах было темно, фонари не горели, по дороге встретили четыре легковые машины с потушенными фарами. Девять, но казалось, что уже два часа ночи. Доехали до последнего причала, тихо повернули обратно к вокзалу. Проехали мимо штаба крепости, как будто в здании никого нет, во всем городе единственный шум: наша машина. На площади перед вокзалом замедлили ход. Пристально смотрел налево. На углу улицы, которая спускалась к вокзалу, и улицы, которая шла позади штаба крепости, темно, надо приглядеться три, четыре секунды… Увидел: задвигались фигуры, цепь людей с двумя пулеметами на мостовой! Они! Грузовик рванулся вперед, мы дали залп туда в крыши, я и Хори выстрелили еще раз, – прямо в цепь бей, зачем в крыши! – унтер-офицер швырнул гранату на булыжники, грузовик помчался по Алеутской. Сзади раздался залп, зататакали пулеметы, разом открылась стрельба, весь мир проснулся!

Подлетели к «Централю», с размаху прыгнул в вестибюль, бегом на второй этаж. Из угловых комнат уже били через улицу. С Тигровой горы забухали трехдюймовки.

Начальник штаба был в столовой. Полно офицеров. Начальник штаба, не дав мне рапортовать, крикнул:

– Капитан Коикэ, вместе с полуротой немедленно взять здание правительства!

Обстрел здания правительства в упор через улицу продолжался десять минут. Мы столпились в вестибюле и на лестницах. Во всем городе шла пальба. Обстрел здания правительства вдруг прекратился. Оттуда совсем не отвечали. Я обнажил саблю, крикнул «токкан!»[354], выскочил на улицу, бросился к зданию. Мы вбежали во двор, со двора бросились внутрь здания. В темных коридорах и комнатах никого, стояла пыль от штукатурки, хруст стекла под ногами. В полуподвальной комнате солдаты нашли четырех мужчин, одну женщину. Женщина, совсем белая, закричала:

– Мы военный нет! Мы убирай комната, топи-топи печи. Аната, пожалуйста, не надо, не надо!

Пальба в городе закончилась к двум ночи. Последние выстрелы были даны из шестидюймовых с «Хидзэна», очевидно, по Гнилому Углу.

Я тоже поехал на машине на Первую Речку осматривать захваченные казармы. У меня громко стучало сердце, когда я увидел казармы позади тюрьмы. В этих казармах стояла та самая партизанская часть, которая в ноябре прошлого года встретилась с нами под Вяземской. Та самая, из-за которой все офицеры 42-го полка после неудачи обрили головы как буддийские монахи и обвязали белыми траурными тряпками сабельные эфесы.

Когда пулеметы стали бить по окнам, русские спали и в нижнем белье, еще не проснувшись хорошенько, стали выбрасываться из окон. Они не спали несколько ночей подряд, а в эту ночь успокоились и крепко заснули. Перед окнами внутри и снаружи казарм брустверы в метр вышиной из полуголых трупов. Та партизанская часть, которая решила напасть на нас на Эгершельде сегодня, очевидно, не предупредила этих. На дворе валялись траурные тряпки, сброшенные с сабель. За казармами на горе кричали «бандзай», хлопали в одиночку револьверные выстрелы, офицеры 42-го полка смывали обиду.

В штабе, в адъютантской уже пили шампэн-сю. В углу пели: «Утээ-я, коррассэ-эя, россия-тэки во!»[355]

Уже были получены реляции из Раздольного, Никольска, Шкотово, Имана, Спасска. Бой еще шел только в Хабаровске, город был взят, часть неприятельского гарнизона сопротивлялась на окраине. Штаб был похож на университетский интернат после победы в бейсбол. Вестовые тащили охапками с четвертого этажа флаги с красным кругом – развешивать по городу. Я стал вытирать платком глаза: сегодня можно, не стыдно.

В кабинете начальника штаба стояли наши корреспонденты с белыми повязками на руках. Генерал-майор медленно говорил, все записывали в блокноты:

– …Но через час после установления соглашения русское командование под давлением представителей партизанских отрядов отдало приказ всем гарнизонам в Приморье напасть ночью на наши части. Первыми должны были выступить партизанские части на Эгершельде. Мы послали майора Куримото со взводом на улицу позади штаба крепости, с тем, чтобы в случае появления партизанской колонны около вокзала поднять тревогу. В 9:30 вечера на вокзальной площади показался неприятельский грузовик, ехавший со стороны Эгершельда. Когда с грузовика заметили взвод Куримото, они вдруг дали два залпа и скрылись. Этими выстрелами были убиты подпоручик Мураи, теперь поручик, и ефрейтор Кусумихара. Взвод немедленно открыл огонь по штабу крепости. Командующий сибирской экспедиционной армией генерал Ои, ввиду чрезвычайности обстановки, дал приказ, не запрашивая высочайшей санкции, выступить немедленно всем частям имперской армии в Приморье.

В кабинете было очень душно, я и Куримото вышли в коридор курить.

К нам подошел Исомэ, сказал мне:

– Сейчас начальник штаба говорит о тебе. Как ты взял штурмом здание правительства и истребил партизанскую роту правительственной охраны. Скорее поезжайте оба на бухту Улисс, туда доставляют корейцев.

Исомэ задержал меня у лестницы:

– Ты понял, как надо толковать старинные китайские книги?

Я ответил:

– Да, мы поедем сию же минуту.

Когда приехали на бухту Улисс, уже начинало рассветать. Каменистый берег около крематория был покрыт водорослями и медузами. На плоской скале сидели в белой запачканной одежде пленные националисты. Было прохладно, мы развели костер около шаланды и начали.