Рота, в которой состоял Хамада, квартировала в китайском поселке в нескольких верстах от Таонань-Цицикарской железной дороги. Передовые посты хэйлунцзянских войск, расположившись за холмами и в степи, следили за нами. Мы тоже наблюдали за ними, выжидая удобный момент для атаки.

18 ноября наши части, перешагнув через полотно Китайско-Восточной железной дороги, вошли в ворота Цицикара. Таонань-Цицикарская дорога стала нашей. Мы стали разворачивать наши позиции в направлении советско-маньчжурской границы.

За две недели до входа в Цицикар наша рота сидела в поселке, как коршун, ожидающий жертвы. Солдаты совершенно сознательно старались забыть, что происходит война. Им хотелось шалить, озорничать, выкинуть что-нибудь такое, что в мирное время в строго дисциплинированных частях не разрешалось.

На крыше дома была наблюдательная вышка. Хамада, взобравшись на крышу, тоже захотел пошалить.

Он крикнул своим товарищам, слонявшимся около дома:

– Ой, ребята. Аппетитные штуки гуляют около болота.

У Хамада глаза были похотливо прищурены.

– Что за штуки? Китайские бабы?

Женщин солдаты хотели больше всего.

– Нет, не бабы. Свиньи!

– Свиньи? Свиньи? Давай, давай!

Солдатам надоели бесконечные безвкусные сушеные овощи и изредка выдаваемое консервное мясо. Им захотелось свежей свинины. Предстояла веселая забава.

Через пять минут несколько солдат шли с ружьями наперевес к болоту. Мысли о свинине распаляли их аппетит. Они остановились за сто метров до болота и, приняв позу согласно уставу, открыли стрельбу по черным свиньям. Свиньи, лишившиеся хозяев, беспризорные рыскали у болота в поисках корма.

Было приятно расстреливать их в упор, зная, что непременно попадешь, и зная, что это не люди. Каждый наметил себе жертву. Но свинья новобранца Гото не упала сразу после выстрела, как другие. Она, завизжав, стала вертеться волчком.

– Охо, она ранена!

Солдаты стали смотреть на свинью, прыгающую как сумасшедший.

Гото выстрелил еще раз. Не попал. Свинья стала прыгать еще больше. Еще выстрел. Опять мимо.

– А что если бы это был человек – нельзя было бы смотреть… – сказал кто-то из солдат. – Хоть свинья, но неприятно…

– Исидзука и Ямагучи были расстреляны вот так, как эти свиньи, – пробормотал ефрейтор Ониси. – Оба были расстреляны за неподчинение командиру роты.

Вскоре солдаты, привязав еще теплые свиные туши к палкам, принесли их к походной кухне.

Перед домом, где были размещены солдаты, стоял нахмурившись подпрапорщик.

– Видел ли кто-нибудь из вас перед уходом китайца? Он приходил сюда…

– А что, случилось что-нибудь, г-н подпрапорщик?

– Нет, так…

Подпрапорщик, скривив рот, покосился на убитых свиней. Солдаты положили свои трофеи у глиняной стены фанзы.

Ониси, войдя в помещение, спросил у Хамады, только что спустившегося с вышки:

– Что случилось, Хамада?

– Чертовски ловкий китаец! Незаметно пробрался сюда и разбросал всюду прокламации…

– Какие прокламации?

– Подпрапор их загреб и унес. Нам, видно, нельзя читать эти штуки.

Но через некоторое время Хамада вытащил из кадки с рисом бумагу, сложенную в несколько раз.

– Исидзуку и Ямагучи расстреляли, но среди здешних китайцев, оказывается, тоже есть наши… Молодец парень! Незаметно зашел сюда, разбросал листовки и ушел как ни в чем не бывало! Вот дьявол!