Когда простолюдины встречаются на дороге со знатными, то, пятясь назад, прячутся в траву.

Мы научили японцев капиталистическому режиму и войне. Они кажутся нам страшными потому, что становятся похожими на нас. И это, на самом деле, в достаточной мере ужасно.

1. Цифры

• Беру несколько цифр из сентябрьской книжки Кайхо, La Emancipo[260] – органа японского левого фронта общественности.

• Япония пролетарская состоит из 9 880 000 человек.

Ядро японского пролетариата, великая триада – фабрично-заводские рабочие, горняки и транспортники – насчитывает 4 348 000 человек.

Объединено в рабочие союзы – 241 000 человек. Эта лейб-гвардия японского пролетариата, отборная часть, состоит из 209 рабочих союзов, девяносто четыре процента которых родилось после 1918 года.

• Сельская беднота – косакуно, что значит «крестьяне, обрабатывающие мелкие наделы», «мелконадельники» – состоит из 3 800 000 семей.

В союзах мелконадельников состоит 306 000 человек. Эти мелконадельники – члены союзов – ведут сейчас нескончаемую борьбу с помещиками. Они ведут борьбу напористо и спаянно, совсем не так, как их деды, которые только в припадке отчаяния бросались к набату, пронзительно дули в раковины, вооружались бамбуковыми копьями и, помавая соломенными хоругвями, оголтело шли к замку даймьо, подавали ему челобитную и, получив подачку-уступку, торопливо выдавали застрельщиков, а потом через несколько дней вытирали слезы перед их почерневшими головами.

Теперь завязка и развязка крестьянских выступлений делается совсем по-другому. Вожаки, вместо того чтобы ставить свои отрубленные головы на бамбуковые треножники с дощечкой, ставят небрежные подписи на листах показаний в полицейских и жандармских участках.

• В ногу с рабочими городов и рабочими деревень идут 50 000 эта, членов «Ассоциации уравнения по ватерпасу»[261]. Этот экзотически звучащий союз состоит из выходцев из касты отверженных, по-японски – эта, что значит «поганые». Каста официально существовала в Японии до 1871 года, и по сьогунским декретам каждый эта считался 1/12 человека, т. е. человек, зарезавший с умыслом дюжину эта, судился за убийство одного человека, хотя по тем же сьогунским декретам – при сьогуне Цунайоси[262] – за убийство ласточки человеку отрубали голову.

• В качестве попутчиков идут 10 000 членов Всеяпонской Лиги салариманов, объединяющей союзы мелкой служилой интеллигенции городов Токио, Осака, Кобэ и Киото. Один из японских революционных стратегов, коммунист Тагути Ундзо[263], бывший секретарем у т. Иоффе, когда тот жил в Токио, безоговорочно помещает их в лагере пролетариев.

• Итак, в союзы объединены 250 000 рабочих, 300 000 крестьян, 50 000 эта и обоз – 10 000 очкастых воротничков.

• С точки зрения арифмометра эти цифры не внушительны.

Пока объединено только пять процентов основного кадра пролетариата. Особенно плохо организованы текстильщики, железнодорожники и горняки – от одного до трех процентов.

Мелконадельники объединены немного лучше – почти девять процентов всей крестьянской бедноты – члены союзов. Но девяносто один процент, увы, пребывает еще в первозданном состоянии.

• С точки зрения арифмометра, иногда бывающего глупым, эти цифры кажутся жалкими. Но не всегда надо верить арифметике. Цифры эти звучат совсем по-другому, если повернуть их со стороны качества.

Лучшее средство излечиться от пораженческого настроения тому, кто следит за кривой японского пролетарского движения, это внимательно и медленно читать газетно-журнальные отчеты о забастовках, аграрных конфликтах и отдельных выступлениях японских революционеров. Каждый поймет, что в настоящий момент головная фаланга пролетарской Японии находится в фазе трудного, но медленно преодолеваемого искуса.

• Япония № 1, императорско-генеральско-вертикально-трестовская Япония, во второй половине XIX века пролетела в течение сорока лет тот путь, по которому белые державы ковыляли в течение четырех столетий.

Япония № 2, Япония пролетарско-революционная, которая начала свою настоящую историю с 1918 года, побила рекорд Японии № 1, пройдя столетний путь европейских рабочих в восемь лет. Время сгустилось в двенадцать с половиной раз, и у японских пролетариев сейчас год имеет 29 дней.

• И отчеты, о которых говорилось выше, надо читать так, как Гершензон рекомендовал читать Пушкина. Тогда каждый поймет сокровенный смысл таких фактов, как каракозовский выстрел Намба[264] выступления мелконадельников в префектуре Ниигата, Сибаурская стачка, победы левого фронта профсоюзов – Хьогикай и т. д., и поймет, что дело не в арифмометре, показывающем внушительные цифры, а в качестве этих цифр и в беге сгустившегося времени.

• Неестественно быстрый рост не проходит безнаказанно. Он всегда сопряжен с патологическими казусами.

Япония № 1, имеющая супердредноуты, газеты с миллионным тиражом и вертикальные тресты, одной ногой еще стоит в Средневековье. Возьмите непрекращающиеся распарывания животов, кровавые рецидивы походов Хидэйоси на Корею, бывшие в конце XV века, культ демонов и неистребимый институт наложниц.

Точно так же и Япония № 2, упираясь в первую четверть XX столетия, не может наполовину выкарабкаться из конца XVIII века. Проф. Лондонского экономического института Повер[265], приезжавшая несколько лет тому назад в Японию вместе с Б. Расселом, попала в интернат для работниц при одной из токийских фабрик (в квартале Хондзьо). Изумленно оглянувшись и зажав нос, ученая миссис сказала, что она видит воочию английскую фабрику эпохи промышленного переворота… (Эта фраза цитируется в книге доцента коммуниста Сано «Введение в изучение социальной истории Японии».)

• Сейчас шестьдесят процентов всего фабрично-заводского пролетариата Японии – женщины.

Нужны гомерические усилия, чтобы этих брошенных в XVIII век безропотных невольниц превратить в пролетарских амазонок. Это будет сделано – людьми и временем.

• Сейчас десять процентов всего фабрично-заводского пролетариата Японии – дети, подростки до 15 лет, которых нещадно эксплуатируют.

Возьмите какое-нибудь описание жизни детей на английских фабриках во второй половине XVIII века, немножко смягчите углы эпитетов, сократите несколько цифр, выбросьте несколько междометий, вместо названий – Манчестер, Больтон, Стокпорт поставьте названия японских городов, и у вас получится интересная, изобилующая свежими фактическими данными заметка «О положении детского труда в сегодняшней Японии».

Я иногда молюсь так:

– Слушайте, Чарльз Диккенс, если метемпсихоз не сказка, то, ради бога, вселяйтесь в японского романиста Кикути и напишите несколько новых «Никкльби» из жизни японских фабрик!

2. До-история

• До 1918 года была до-история. Настоящая история, плотная, туго набитая фактами и связная, идет с 1918 года.

До-история состоит из отдельных разрозненных событий, всплесков, отрывочных выступлений. Первые рабочие союзы, созданные стараниями энтузиастов-интеллигентов, вернувшихся из Америки, появились в последнем десятилетии XIX века. То был период героической деятельности трогательных идеалистов, энергичных пионеров и непреклонных безумцев. Вот они: «японский Роберт Оуэн» – Сакума Тэйити[266]; первый организатор союза рикш, впоследствии казненный – Окуномия[267]; Накадзима Хандзабуро – автор и режиссер первой японской стачки на Гавайских островах, зачинщик крестьянского движения в Маэбаси, самоотверженный чудак, окрещенный всеми «сумасшедшим». Это – будущие славные члены японского пролетарского Пантеона.

• Первая в истории Японии рабочая демонстрация состоялась 10 апреля 1898 года. В восемь часов утра 800 рабочих собрались в помещении организации, повернулись в сторону императорского дворца, прокричали троекратное банзай в честь Сына Неба и, надев головные уборы, специально сшитые к этому дню, пошли стройными рядами в парк Уэно под пенье первой в Японии рабочей песни. Придя в парк, где было больше полицейских, чем деревьев, они откупорили сакэ, съели обед, принесенный ими в деревянных коробочках, и в три часа дня чинно, с достоинством разошлись. (В этот день ответственным распорядителем демонстрации был один юноша, незадолго до этого возвратившийся из Америки, где он блестяще кончил университет с званием бакалавра. Вскоре этот юноша стал наряду с анархистом Котоку в первых рядах японских революционеров, а после начала полицейского террора вынужден был эмигрировать. Теперь его, уже шестидесятилетнего старика, можно часто видеть тихо шагающим по Тверской. Теперь он – непременный член исполкома Коминтерна и зовут его Сэн Катаяма.)

• В этот памятный день на улицах Токио впервые зазвучала песнь, которая начиналась так:

• Первомай был отпразднован в первый раз в Японии группой социалистов в 1905 году.

• Эти рабочие организации были эфемерны – рождались в результате отчаянных усилий и быстро лопались при первом тычке полицейского пальца или после первого провала стачки.

В это же время когорта революционеров во главе с Котоку, Катаяма и др. бешено пробивала себе дорогу сквозь стену полицейских и охранных псов. Скрипящие тюремные ворота стали для них добрыми старыми знакомыми.

• В 1910 году принц Кацура[268], премьер-министр, генерал, не видавший ни одного боя, решил уподобиться богу Сусаноономикото, некогда отсекшему разом все головы у зловредной гидры. В июне этого года двадцать шесть революционеров во главе с Котоку и его женой Канно Суга были внезапно схвачены. В январе следующего года, после приговора верховного суда, с ними торопливо расправились. Двенадцать – в их числе чета Котоку – были удавлены – в Японии смертная казнь производится при посредстве особой машины косюдай – «горлодавилки»[269], в объятиях которой смерть наступает не раньше, как через пятнадцать минут. (Мне один товарищ прокурора говорил, что многие умирают с улыбкой, ибо смерть на «давилке» очень приятна.) Еще двенадцать были присуждены к каторге на всю жизнь. Из них умерло до настоящего времени – пять, сошел с ума – один, остальные шесть еще живы. С ними сообщаться нельзя никому, родные и друзья простились с ними навсегда 15 лет тому назад. Причина ареста и расправы неизвестны, ибо в печать попало только несколько туманных и кратких, как танка, сообщений. Обо всем процессе известно столько же, сколько сыну моему Аттику о биографии первого царя на Сатурне. В правительственном коммюнике было глухо указано, что Котоку и его товарищи были накануне какого-то невероятного преступления, которое, будь оно осуществлено, покрыло бы их извечным позором. Их просто удержали от этого faux pas…

• Ликвидация 24-х и последовавший за ним полицейский террор достигли цели – революционное и рабочее движение на время были стерты с лица земли.

• В 1912 году адвокат Судзуки робко организовал, оглядываясь на нахмурившего брови минвнудела, Общество дружбы – «Юайкай»[270] – рабочий союз с вегетарианской программой. В почетные советники был приглашен промышленный даймьо барон Сибудзава[271]. Благодаря удачливой звезде союзик просуществовал до 1918 года, а затем он вдруг стал быстро разбухать, как отрок Момотаро из популярнейшей японской сказки.

3. Война на белом западе

• Август 1914 года. Война. Вступление Японии в войну. Штурм Циндао. Отчаянное обогащение Японии – рынки, военные заказы. «Нарикины»[272] – скоробогачи – растут, как бамбуки после ливня. В Японии жизнь, т. е. рис, дорожает. Революция в России. Вторая. Газетные телеграммы о двух монстрах: Рэйнин и Тороцуки[273]. Учащение пульса в интеллигентских кругах. Дальнейший подъем риса. 1 сьо – около двух литров – 20 копеек. 21–22 – 25. Совет депутатов уже в Урадзио (Владивостоке), в 36 часах от Цуруги. Рис: 26–28 – 30. Студенты уже читают статьи Кропоткина и речи Рэйнина. Зенит войны. 32–35 – 39…

4. 1918 год

• 1918 год – один из интереснейших в истории Японии. Он может смело стать рядом с 1848, 1871 и 1905, на одну ступеньку ниже их величеств – 1793 и 1917.

• Прочитайте автобиографический роман одного из рабочих лидеров – Асо «Рассвет»[274]. Первые страницы этой книги посвящены 1918 году. Начиная с апреля этого года настроение в интеллигентских кругах делается напряженным. Особенно сильное идейное возбуждение видно среди студенческой молодежи. Сообщения о двух революциях в России производят такое же впечатление на молодую Японию, как некогда вести о парижских коммунарах на русских идеалистов. Токийские студенты начинают организовывать кружки – отдаленные копии кружков Каракозова, Чайковского, Долгушина и др. В этих кружках – Общество новых людей, Кружок четверга, Союз народников, Союз творцов, Общество рассветного народа и др. – круглые ночи сидят над книгами по социализму и анархизму, особенно над Кропоткиным и Рэйнин – Лениным, разбирают случайно добытые декреты правительства Советов, пылко спорят о сроках японской революции и в заключение читают «Новь» или «Отцов и детей». Среди молодежи появляется мода – отпускать волосы до плеч, зачесывая их назад, и носить русские рубашки. Многие бросают учиться и перебираются в рабочие кварталы или едут в родные деревни платить долг своим «младшим братьям». Неслыханная вещь – лучшая часть выпуска Токийского Императорского университета в 1918 году отказывается от бюрократической карьеры и идет в ряды рабочих организаций. Герой «Рассвета» восклицает: «Когда думаешь о России – не сидится на месте». В другом месте он гневно говорит: «Неизвестно, когда к нам придет рассвет. Рабочие наши спят на заводах и фабриках, а крестьяне уткнули носы в землю…».

• 1 сентября 1923 года накануне великого землетрясения в Токио было необычайное удушье и над «градом обреченным» появилась большая черная туча. Кажется, многие чувствовали «что-то».

В 1918 году были и удушье, и черная туча, и студенты недаром до хрипоты спорили в синих от дыма деревянно-бумажных комнатушках о «решающих сроках».

Рис долез до 45 сэн, а потом, немного подумав, вдруг в первые дни августа скакнул до 50. Первые дни августа были неописуемо тревожными. Призрак беды гулко бил крыльями в воздухе.

3 августа – кабинет генерала Тэраути объявляет о посылке войск в Сибирь для восстановления порядка.

5 августа – главная обсерватория предупреждает об урагане, идущем с юга.

6 августа – в городе Тояма толпа голодных женщин начала громить рисовые магазины. Тоямки дали знак, и по всей Японии начались бунты городской и деревенской бедноты, бунты, бушевавшие весь август и в последний раз вспыхнувшие ярким пламенем на угольных копях на Кюсю. Правительству, только что пославшему несколько дивизий для покорения сибиряков, пришлось двинуть полки пехоты и жандармерии против японцев. 10 000 бунтовщиков было загнано в тюрьмы, а число убитых не удалось установить, ибо трупы считают только на настоящей войне.

• Рисовый август потряс всю Японию. После него, как после землетрясения, выбрасывающего на поверхность океана вулканические острова, на поверхности японской социальной жизни вырисовались аграрное и рабочее движение. 1918 год – высшая точка забастовочной кривой: в этом году бастовало 66 457 рабочих – в девять раз больше, чем в 1914 году. Начались первые организованные выступления «мелконадельников» против аграриев – начались стачки и локауты на полях.

• Быстрый рост Общества дружбы – рост всех рабочих союзов – рост рабочего фронта. Адвокат превращается в лидера рабочих, начинает толстеть и держать себя увереннее при встрече с бароном. В 1919 году к имени Общество дружбы прибавляется название: Федерация труда.

• Сплочение старой гвардии социалистов – уцелевших – с революционерами призыва 1918 года. Попытка в 1920 году образовать социалистическую Лигу. Молниеносный разгон. Рисовый август и идейный ураган 1918 года, оказывается, не сделали ни одной трещинки на фасаде империи…

• Конец войны. Германия – нокаут. Государство нарикинов-скоробогачей в панике. Начало экономической депрессии. Массовое самоубийство банков и фабрик. Вал на рабочих. Депрессия свирепеет. Стеклянный колпак, из которого выкачан воздух. Атака на рабочих со стороны верхних «двух тысяч». (В Японии имеющих больше 500 000 эн только две тысячи человек.) Отчаянное сопротивление рабочих. Японская пословица: «Загнанная крыса кусает кота».

5. После землетрясения

• Ночью 1 сентября 1923 года, после великого землетрясения, лишенные крова токийцы, столпившись на пустырях, в парках и в переулках, смотрели издали на горящие кварталы, по которым носилась колесница бога Кагуцути[275]. Подземные толчки продолжались беспрерывно. Кругом был тяжелый мрак, похожий на густо разведенную тушь. Все чувствовали себя беспомощнее метерлинковских слепцов. И вот тогда среди них незаметно родились жуткие слухи о том, что правительства нет – все министры раздавлены и что на Токио дикой оравой прут корейцы, которые вкупе с японскими революционерами захватят власть и начнут уничтожать уцелевших. Древний ужас охватил всех.

• В эту же ночь начали формироваться отряды самообороны. Полиция и жандармерия, которых ни огонь, ни вода, ни взбесившаяся земля почему-то не догадались слопать, немедленно установили связь с этими отрядами. Слухи ширились с каждой минутой. И вот тогда началось то ужасное, что легло навсегда несмываемым пятном на японцев, – избиение корейцев и японских левых. Надо быть справедливым – это правда, что полиция и жандармерия спасла много левых от верной смерти, принудительно интернировав их в участки. Но не во всех участках удержались от сладостного соблазна. Жандармский капитан Амакасу не вытерпел этой невообразимой пытки и собственноручно задушил веревкой вождя японских анархистов Осуги, его жену и его девятилетнего племянника[276]. Два больших трупа и один маленький трупик были швырнуты в колодец во дворе жандармского штаба. Эти полицейско-жандармские грехопадения случились еще в ряде мест, например в Камэидо, где была изрешечена пулями куча юношей-коммунистов и вожаков рабочих союзов.

• Но корейцев не щадил никто – ни люди с пуговицами, ни в кимоно. Безоружных, потешно лопочущих о чем-то, дружно и трудолюбиво истребляли, как в конце XVI века во время корейского похода Хидэйоси. Мне, корейцу, трудно писать со спокойным дыханием об этих сентябрьских расправах. Нужно быть беспристрастным и уметь строго и невозмутимо ясно писать, подобно китайским придворным хронографам.

• Великое землетрясение и гекатомбы нанесли оглушающий удар левому флангу японской общественности и рабочему движению. Но, как говорит японская пословица: «После ливня твердеет земля». Через год рабочие и левые опять построились в боевое каре. Но здесь начинается новая страница.

6. Алые и желтый

• Намечаются два крыла. Экстремисты и реформисты (по-японски хийоримиха[277] – «следящие за погодой», «погодники») начинают скрытую борьбу за преобладание в рабочих союзах. Переходят к открытой борьбе. Начало войны алой и желтой роз. Съезд Федерации труда в феврале 1925 года. Схватка. «Погодники» изгоняют алых. Те возводят цитадель с красным флагом – Хьогикай – Совет рабочих союзов. Осень 1926 года. – У «погодников» – 43 000 рабочих, у хьогикайцев – 34 000.

Попытка хьогикайцев образовать с Крестьянским союзом «Рабоче-крестьянскую партию» в начале 1925 года. Минвнудел разгоняет партию.

Попытка «погодников» образовать с Крестьянским союзом «Рабоче-крестьянскую партию» в начале 1925 года. Минвнудел кивает утвердительно.

• Левый фланг японской интеллигенции сейчас в мучительной идейной диаспоре. Большая часть – попутчики пролетариата. Позиция дружественного нейтралитета. Интеллигентский актив – «погодники» и алые. Алые делятся на: 1) хьогикайцев и их союзников, работающих в рядах рабочих союзов, 2) революционеров – одиночек, террористов.

• Террористы сделали после землетрясения 1923 года несколько неудачных выступлений. Пули студента Намба Дайсукэ только поцарапали августейшую карету, а выстрел Вада Кютаро[278] в спину генерала Фукуда вызвал только ожог величиной в пятисенную монету. Высокопоставленные объекты отделались дрожью в ногах и сердцебиением, но напугавшие их были решительно вычеркнуты из жизни: Намба задохся на «давилке», а Вада недавно пошел на пожизненную каторгу. В прощальном письме-завещании друзьям, помещенном в журнале Кайдзо, Вада, перед тем как навсегда уйти в мир тюремного мешка и чугунной тачки, жизнерадостным, звонким, срывающимся от юности голосом заявляет:

– Что капиталистическому строю осталось жить очень мало, это ясно. Наше дело всё время идет вперед!

7. Поют

• Б. А. Пильняк приводит любимую песенку текстильщиц. Приведу еще несколько из незабываемой книги японского пролетарского писателя Хосода «Печальная повесть о работницах»[279]. Песенки состоят из 24 силлаб и соответствуют русским частушкам.

• Работницы, живущие в фабричных интернатах-тюрьмах, поют:

• Или:

• Перед свиданием работницы-интернатки с родителями: