…Молодое, европеизированное искусство теперешней Японии вырастает уже в монументы, – подпочва для его возрастания созрела в Японии.

После того как японцы стали во второй половине прошлого столетия воспринимать европейскую культуру, японское изобразительное искусство разделилось на чисто японское, верное исконным традициям восточноазийского искусства, и японо-европейское, целиком основанное на европейской изобразительной технике. Противостояние этих двух фракций продолжается до сих пор, но в последние послевоенные годы наметился знаменательный процесс – процесс синтеза японских и европейских принципов изобразительного мастерства. Мастера, пишущие японскими водяными красками китайской кистью на шелке, начали внимательно изучать постимпрессионистов и Пикассо, и на новейших какэмоно и ширмах замелькали коричневые голые женщины на фоне невероятно ярких пейзажей, пятиугольные яблоки, сине-зеленые горы и деревья и расплывающиеся кубы. И в то же время художники, возвратившиеся из Парижа, прямо из мастерских Лорансэн, Дюфи, Глэза, Архипенко[248] и др., начали делать рисунки тушью в стиле нанга[249], украшать бумажные ширмы композициями в стиле японских и китайских классических мастеров. Японские «парижане» не бросают привычное для них масло, темперу и сангину, которыми владеют очень уверенно, но многие из их творений могут привести в отчаяние даже самого опытного музейного эксперта, ибо невероятно трудно решить, в каком зале повесить их – в зале японо-китайской живописи или новоевропейской. Таковы, например, гибридные опусы большого мастера Кисида Рюсэй[250], изучавшего раньше Дюрера и Сезанна, а теперь штудирующего старинных китайцев и ранних укийоэистов. Таковы, например, вещи Косуги Мисэй[251], Цуда Сэйфу[252], Цубаки Садао[253], Морита Цунэтомо[254] и Накагава Кигэн[255]. Между прочим, последний до недавних дней очень изобретательно подражал Матиссу, но осенью 1926 года на выставке «Ника», японского Салона Независимых, вдруг выставил эскизы тушью в чисто японской манере, пожалуй, в стиле хайга[256] – иллюстраций к хокку. Анонимный хронист, обозреватель из ежегодника газеты Майнити, справедливо утверждает, что скоро придет время, когда картины маслом, написанные японцами, нужно будет относить к восточноазийскому искусству и вешать рядом с какэмоно, сделанными водяными красками и тушью, ибо разделяющая черта между японо-японской и японо-европейской живописью медленно, но верно тускнеет.

На всем протяжении истории японского искусства мы видим отчетливое ритмичное чередование эпох – эпох подражательных, в течение коих японцы торопливо-ученически вбирали в себя иноземную художественную культуру, и эпох самостоятельных, когда из синтеза импортированных элементов искусства с самобытными национальными возникала эпоха величавого блистающего расцвета. Так танская живопись породила эпоху школы ямато-э, искусство северосунских мастеров вызвало к жизни Сэссю и Кано Мотонобу, а картины маслом и дешевые олеографии, случайно завезенные голландскими арматорами в Нагасаки в XVII и XVIII веках, оказали неизгладимое влияние на токугавские ксилогравюры.

Сейчас, когда японцы уже усвоили до конца после двадцатилетнего ученичества все завоевания европейцев – от импрессионизма до конструктивизма, не стоим ли мы сейчас на пороге нового очередного японского Ренессанса?

У японцев летоисчисление идет по эрам. Сейчас у японцев эра Сьова – эра «Светлого Мира», начавшаяся с 1926 года. Не стоим ли мы сейчас на пороге новой эры, эры великого синтеза азийского и европейского искусства?