Аналогичное происходит в наше время и с фигурой мыслителя. Он так же рискует, оказавшись на грани Ничто. Так он узнает тот страх, который повергает людей в панику, подобную той, что вызывают слепые удары судьбы. В то же время он, вероятно, становится на шаг ближе к спасительному, которое виделось Гёльдерлину неразрывно связанным с опасностью[35].

Тут следовало бы указать на странную симметрию, благодаря которой ныне возникает зеркальное соответствие между поэтом и мыслителем. Современная поэзия проникнута рефлексией в такой степени, какой никогда не знала прежде. Свет проникает в самую гущу снов и древних мифов. Того же рода и возросшее участие женщины в интеллектуальной жизни. По эту сторону линии оно выглядит как процесс редукции; лишь по ту сторону линии станет ясно, связано ли это с приобретением и каким именно. Если бы в нашем мире явился разумный пришелец, он мог бы на основании поэзии заключить, что у людей есть знания о рентгеновских лучах и даже о расщеплении атомного ядра. Ничего похожего нельзя было представить себе еще совсем недавно; подобное не может не удивлять, особенно если учесть, сколь медленно слово следует за движением духа. Ведь в языке солнце по-прежнему восходит на востоке.

Если в поэзии язык поднимается, подобно росткам на плодородной почве, в духовные сферы, то в мышлении он пускает корни в нерасчлененную первооснову. Оба суть движения на самой грани Ничто, и оба они сонаправлены друг другу. Нынешний стиль мышления радикально отличается от стиля классических эпох, например барокко, где его отличительной чертой была всецелая уверенность, даже суверенность, как в абсолютной монархии. Он уже не в состоянии выдержать даже притязание позитивизма – отдать любое поле, куда бы ни устремился дух, на откуп ясному сознанию и его законам. Великий потоп наступает из области Неизвестного, и он не только перешел уже все отметки, но и побил рекорд всех известных наводнений. Тогда сама уверенность в духовной сфере становится сомнительной, превращаясь в обузу – подобно любому унаследованному владению. Мышлению приходится искать другие опоры и обращаться к другим, дальним сюжетам – гностикам, досократикам, отшельникам Фиваиды. Всплывают новые и вместе с тем древнейшие лейтмотивы, например, лейтмотив страха. И всё же можно утверждать, что это мышление прекрасно обращается и с точными мерками – наследием XIX века, его наукой. Но где же встречаются определенное и неопределенное – риск и точность? Во многих областях, например в области эксперимента.

И в самом деле, экспериментальное начало является характерной чертой этого мышления. Этот стиль определяет не только живопись, не только науку, но и само существование единичного человека. Мы ищем мутации, возможности, которые сделают жизнь в новом эоне подконтрольной, сносной и, быть может, даже счастливой. Научный эксперимент адресует свои вопросы материи. Нам всем известны неслыханные ответы: однажды полученные, они теперь угрожают вывести мир из равновесия. Восстановить его можно было бы лишь в том случае, если бы мышление извлекло ответы из духовного космоса, и они превзошли бы те, что получены от материи. Своеобразие нашего положения позволяет предположить, что эти акты мышления должны предшествовать во времени теологическим установлениям, даже если они ведут в том же направлении. Возможно, это касается не только их, но и всего движения наук в целом: оно подобно сети, куда не обязательно попадает именно тот улов, на который рассчитывали рыбаки.

Очевидно, что унаследованного нами мышления для достижения этой цели недостаточно. И всё же нельзя сказать, что в мышлении, как и везде вокруг, проводится некая операция, направленная против прошлого столетия, – наоборот, стиль его, в частности стиль познания, скорее расширяется и углубляется. А это значит, что он тоже меняется и, вероятно, становится неизмеримо могущественнее – подобно тому, как за появлением новых материальных энергий стоят труды ученых, наших отцов[36]. Ведь отвечают теперь не столько операции и методы, сколько новые силы. Правда, тут напрашивается предположение, что с самого начала эти методы преследовали совсем иные цели, нежели те, которые сознательно ставились.

Теперь мы внутри Неизмеримого. Здесь уверенности меньше, зато надежда на хорошую добычу больше. В этом смысле «лесные тропы»[37] – прекрасное, сократическое выражение. Оно намекает, что мы находимся в стороне от проторенных дорог, внутри богатства Неразделенного. А кроме того, им не исключается и вероятность неудачи.