Мне снилось это в эмиграции неоднократно, с вариациями. Всё происходит дома, в Оберраде, уже при гитлеровском режиме. Я сижу в гостиной за маминым письменным столом, окна выходят в сад. Осень, затянутая трагическими облаками, беспредельная тоска, но при этом всё полно благоухания. Повсюду вазы с осенними цветами («Поставь на стол букет из резеды душистой…»[37]). Я писал в синей тетради наподобие тех, что использовал еще в школе, длинный трактат о музыке. В нем соединились эссе 1932 года «Об общественном положении музыки» и «Философия новой музыки». До сих пор помню, как отправил рукопись, экземпляра которой не существовало, в какой-то музыкальный журнал (штутгартский?), где ее приняли к публикации, но из-за нацистов опубликовать ее не удалось, и потом она, вероятно, была утеряна. Страх во сне был вызван мыслью, что мне необходимо отыскать эту рукопись, поскольку она содержала идеи, чрезвычайно важные для моей нынешней работы. Пока я писал, сон и эта мысль достигли такого напряжения и остроты, что я начал сомневаться в существовании этого рукописного текста и мне пришлось приложить все усилия, чтобы убедить себя. Когда «Фил. н. муз.» была дописана, этот сон перестал мне сниться. Его истинное содержание, очевидно, заключается в обретении и возвращении утраченной европейской жизни. Эта веха совпадает с путешествием Макса по Европе весной 1948 года.