Два сна, один за другим. У L. L. родился второй ребенок, дочурка. Это был крошечный уродливый младенец с перекошенным лицом, он лежал в постели с G., роженицей. Рядом стоял D., снова превратившийся в ребенка, и полушутя оскорблял меня выражениями вроде «ты идиот». Меня это мало заботило. Между тем я слышал, что в Нью-Йорке один серьезный преступник, настоящий злодей, был приговорен к смертной казни. Но L. был возмущен этим и намеревался любой ценой предотвратить исполнение приговора. Поэтому он заставил G. отдать бриллиантовое кольцо губернатору штата, чтобы добиться этим подкупом помилования. Во сне я без конца обсуждал с G. эту ситуацию. Сначала я весьма доброжелательно отозвался о его благородном порыве принести абсурдную жертву не там, где следовало. Но потом у меня возникли сомнения: он делал это явно только потому, что знал M. как ярого противника смертной казни и желал подражать ему. Но пойти на жертвы пришлось его жене.

Второй, гораздо более запутанный сон: должно было состояться что-то вроде академического чествования одного то ли историка, то ли политика. Среди присутствовавших были Макс и дамы B. и J., причем последняя уменьшилась до размеров карлика. Она вызывающе флиртовала со мной, задрав голову, но я с глубоким отвращением отстранился от нее, сославшись на якобы заразную невралгию. Вся компания спустилась на грузовом лифте. Мне не хватило места, и я остался наверху. Затем сцена изменилась. Это были битком набитый класс со старшим преподавателем (который, впрочем, был не настоящим старшим преподавателем, а всего лишь обычным учителем) и смежная комната. В холле выжидающе расхаживал взад-вперед Макс, одетый в визитку. В комнате сидел Ганс Эйслер[28], совсем один и в жалком состоянии. Старший преподаватель подошел к нему и спросил о человеке, который, будучи простым солдатом, сыграл решающую роль в одном из событий Тридцатилетней войны. Я знал, что этого человека зовут Natier или Napier. Но Ганс не произносил ни слова. Было очевидно, что все ответы, на которые натаскивал учитель, касались сферы деятельности чествуемого в этот вечер. После провала этой экзаменовки он разразился проклятиями, заявив, что с таким невежеством весь праздник обернется чудовищным позором. Я попытался попасть в класс. Но моя белая шелковая куртка зацепилась за дверь или шкаф, и когда я ее отцепил, она тут же, едва высвободившись, застряла снова. Тут у меня возникла идея. Я хотел предложить старшему преподавателю вместо того, чтобы называть исторические события и затем спрашивать даты и имена, называть, наоборот, сначала даты и имена, а затем уточнять, с какими событиями они связаны. Тогда все бы знали ответ. Но, прежде чем я успел поделиться своей идеей, я проснулся.