Еще один сон о борделе. Всё происходило в Париже. Но здание было размером и высотой с нью-йоркский небоскреб вроде здания RCA. Я оказался в большой компании мужчин и женщин. Помимо Гретель – о ее присутствии я знал, не видя ее, – там были моя мать и Мэйдон[22]. В огромном скоростном лифте мы поднялись наверх. Он долго мчался без остановки; мы остановились, должно быть, по меньшей мере на шестидесятом этаже, но были приняты все меры предосторожности, чтобы никто не смог определить номер этажа. Во время подъема я заметил хорошенькую темноволосую девушку-еврейку, которая управляла лифтом. Я спросил ее, знает ли она, как ориентироваться в борделе. Она вежливо, но очень сухо ответила, что никогда не была наверху, воздерживается и вообще ведет весьма строгий образ жизни. «По-другому и быть не может». …Этаж, на котором мы вышли, производил впечатление необозримого пространства, хотя напоминал одновременно берлинский пансион. Через анфиладу холлов мы попали в большую гостиную. Она была выдержана в желтых тонах, благородно и неброско. Когда я указал на это матери, она ответила несколько чванливо, в стиле светской дамы: в этом нет ничего необычного, в молодости она видела немало подобного. В остальном же немногочисленная группа, казалось, ожидала, когда соберутся остальные, как это бывает перед экскурсией. Рядом с моей матерью сидела женщина, одетая по-пуритански, хмуро оглядывавшая присутствовавших, похожая на миссис К. М. Это была владелица борделя. Мама тихо сказала, что хорошо знакома с ней, но та ее не признала. Еще в годы маминой молодости семья этой зловредной женщины пользовалась дурной репутацией. Наконец слово взяла женщина из этого заведения и произнесла приветственную речь. Она была высокой, одета в черное (но с белым воротничком и манжетами), выглядела слегка расплывшейся. Она была чем-то похожа на фрау Фишер, хозяйку пансиона, в котором жили мои родители. Она объяснила, что главный принцип ее заведения – это чтобы гости развлекали себя сами. Каждый мог внести свою лепту; имелся отличный рояль. Было заведено, что каждому гостю выдавался колокольчик – тот, кому пришла очередь выступать, должен был позвонить в него. Она просто хотела предостеречь от беспорядка, ведь общие лекции могут легко перерасти в невыносимый шум, отчего все бы страдали. Затем она начала говорить о Хайдеггере – вероятно, рекомендуя его сочинения для чтения. Среди группы молодых еврейских модельеров или, возможно, читателей журнала Aufbau[23] поднялась буря негодования. Это безобразие – предлагать в таком месте такое сложное и утомительное чтение. Кипя праведным гневом, в духе народного негодования, группа покинула бордель. Оставшиеся же отправились на своеобразную экскурсию. Сначала вошли в просторный вестибюль, оформленный под кафетерий, с металлически поблескивавшими столиками и стульями. Освещение было только искусственным. Мэйдон заявила, что дальше не пойдет, что остается здесь, и села за столик с моей матерью и еще несколькими гостями. К ним присоединились несколько дам из заведения, хорошеньких, но глубоко опечаленных чем-то. За мной следовал назойливый официант, который то и дело повторял: «Vous prenez un Seltzer, Monsieur, vous prenez un Seltzer?»[24] (Экскурсовод, кстати, тоже сначала говорила по-французски, но потом перешла на немецкий, обнаружив, видимо, что компания состоит в основном из эмигрантов.) Я обратился к местному служащему, сутенеру с внешностью типа Адольфа Менжу[25], и спросил, представят ли девушек на выбор. Он ответил, что это предлагалось уже несколько раз – последний раз это делал господин доктор М. Но в их заведении каждый должен был заботиться о себе сам. Так мы добрались до интимного отделения. Оно больше всего напоминало американский спальный вагон. Узкий коридор вел между нишами, которые, однако, не имели глухих стен, а были образованы красными портьерами, как будто их только что выгородили. Все ниши были заняты, из некоторых доносились разговоры. Я сердито подумал: вот так приходится довольствоваться первой попавшейся, как неприятно, и никакой свободы выбора. Но тут я заметил, что ниши больше напоминают импровизированные театральные гримерные, чем альковы. Портьеры были лишь неплотно задернуты. Я осторожно заглянул в щелку. Я не мог разглядеть, есть ли внутри мужчина, но увидел высокую женщину, одетую, в темно-коричневой шубе, стоящую перед зеркалом гримерной и красящуюся. Та же картина наблюдалась в следующей нише и во всех остальных, куда я заглядывал. Наконец из одной из них выскочил взбешенный пожилой француз с белой острой бородкой, как у Анатоля Франса, но не произнес ни слова. В этот момент я сообразил, что смущенно держу в руке свою старую, потрепанную и немодную велюровую (или плюшевую) широкополую шляпу, вроде тех, что носят художники. Я списал это на неудовлетворительный исход приключения и проснулся.