С Гретель и Максом, после падения Гитлера, я вернулся во Франкфурт. Мы вместе поехали в Оберрад; я помню только дорогу от Унтермайнского моста; но не исключено, что мы прибыли с главного вокзала. Мы ехали в разных машинах; временами казалось, что машина одна, и она неизменно походила на трамвай. Макс мчался очень быстро, чтобы скорее преодолеть участок от моста до Айзернер-Штег вдоль набережной; он тянулся бесконечно, словно время моего отсутствия отражалось в этом расстоянии, и даже скорость поездки не могла этого изменить. В машине я держался за кожаный ремень, как в трамвае, но меня сильно бросало из стороны в сторону. Возможно, также потому, что ремень порвался. Гретель в страхе и ярости крикнула Максу, чтобы тот так не гнал, и он тут же сбавил скорость. Затем мы добрались до Айзернер-Штег, и Макс свернул на извилистый участок дороги, пересекающий Шульштрассе и Вальштрассе. Я был очень удивлен: зачем он делает крюк и следует каждому изгибу трамвайного пути? Гораздо быстрее было бы через Швайцерштрассе и Мёрфельдер (?) Ландштрассе. «Но это же очевидно, – сказала Гретель, – он просто едет за трамваем, чтобы хоть чего-то держаться». – От местной железнодорожной станции мы наконец-то отправились в путь на трамвае. В вагон зашел контролер. Он был в штатском и выглядел невероятно представительно. С небольшими, но пышными усиками и невероятно ясными голубыми глазами он напоминал пожилого аристократичного высокопоставленного прусского чиновника. Я тут же заговорил с ним и почувствовал потребность сделать несколько признаний. Они касались следующей станции – Вендельсплац. Я рассказал, что в детстве я всегда намеренно и нарочито коверкал название станции, чтобы позлить кондукторов, и произносил вместо «Ве́ндельсплац» «Венде́лльс-Плац», ставя ударение на втором слоге. Из-за этого название звучало как раздражающее, непонятное иностранное слово. Я делал это только затем, чтобы позлить недружелюбных кондукторов своей дерзостью, ведь никто не осмеливался поправить меня, образованного мальчика. Конечно, я прекрасно знал, что на самом деле площадь называется просто Ве́ндельсплац. «Но вы ошиблись, – любезно сказал контролер, – на самом деле это Вендельсвег, в честь писателя Гарди, или Галдейна, или Гардера, или Гардарта, который написал „Тристана“. «Но тогда это, должно быть, в честь Гардарта, – ответил я, – потому что ему принадлежат самые оживленные кафетерии в Нью-Йорке». «Совершенно верно, – согласился контролер. – Но ему также принадлежат Музей естественной истории и Музей истории искусств».