Привычные предметы действуют на нас поверхностно. Но если мы видим их впервые, то они сразу производят на нас глубокое впечатление: так переживает мир ребенок, для которого каждый предмет является новым…

Одной из благодатей собирательства является удивительный мир гипотез и открытий чудных….

Ни для кого не секрет, что образ всадника, мчащегося в ночь навстречу неведомому, оставался у Кандинского одним из любимых. Впервые появившись в альбомных рисунках, а позже в таких работах, как «Сумерки» (Ленбаххауз, Мюнхен) и многих-многих других, этот мотив встречается вплоть до того времени, когда место лошади займет круг[92].

Помимо живописных работ, необходимо обратить внимание на менее известный графический альбом «Стихи без слов» (1903), состоящий из шестнадцати авторских ксилографий. Создавая свои «стихи», Кандинский как будто покидает окружающую его действительность, отправляясь в сказочное путешествие вниз по Рейну на драккарах викингов. Это странствие в мир, наполненный умиротворяющими пейзажами и ностальгическими церквями с луковичными куполами, элегантными дамами в кринолинах и, конечно же, доблестными всадниками (листы: «Старый городок», «Прощание», «Ночь и Охота»). Их образы занимали центральное место в «символическом словаре» творчества Кандинского, а наездника он видел не только всадником Апокалипсиса, предвещающего конец старого искусства, но и святым Георгием – символом борьбы и защитником «духовного в искусстве». Художник особенно чтил Георгия Победоносца, ассоциируя себя с всадником-рыцарем, в одиночку сражающимся за новое понимание искусства; благодаря этим ассоциациям родился «Синий всадник», задуманный и созданный Кандинским совместно с другом и единомышленником Францом Марком, также с детства питавшим любовь к лошадям и видевшим в них символ жизни и свободы. Чуть позже в «Ступенях» (1913) Кандинский напишет:

Лошадь несет всадника со стремительностью и силой. Но всадник правит лошадью. Талант возносит художника на высокие высоты со стремительностью и силой. Но художник правит талантом[93].

Предвижу, в этом месте нетерпеливый читатель вполне справедливо спросит: «А какое, собственно говоря, отношение всадники Кандинского имеют к игрушкам?» Постараюсь не затягивать с ответом, но прежде обращусь к еще одной теме – печатных игр.

Самые первые из них появились в Европе XV века в виде листов для вырезывания[94], о чем пишет в своем фундаментальном труде «Детская игрушка прошлого» исследователь Карл Гребер[95]. Любопытно, что на титульном листе этой книги также изображен всадник.

Титульный лист и разворот книги «Детская игрушка прошлого». 1928

Одним из примеров ранних игр может служить лист с изображением лошади и прикрепленных к ее спине двух обезьян. Примечательно, что вся конструкция не являлась статичной, а приводилась в движение дуновением воздуха, отчего обезьяны начинали кувыркаться. В России печатные игры начали изготавливать значительно позже, только в XVIII веке. Сначала широкое распространение получило предназначавшееся исключительно для взрослых лото. Детские игры начали выпускать в конце XVІІІ века, и то в качестве учебных пособий. Результаты исследования Н. А. Обольянинова[96] показывают, что к одной из первых принадлежала «Игра Ханова, способ выучить детей Азбуке на русском и французском языке», изданная в Москве в 1793 году[97]. В середине XIX века появляются первые детские полноцветные настольные игры. Они пока немногочисленны и приурочены к таким знаменательным событиям, как постройка в России первой железной дороги («Царскосельская железная дорога», 1884), развитие авиации и воздушные сражения («Аэробело – сражение воздушных флотов»; изд. Магалиф, 1911) и т. п. При этом Обольянинов особо выделяет по «художественности рисунка и исполнению» игры, принадлежащие изданию литографа фон Долена.

Однако наиболее востребованными и популярными как среди взрослых, так и детей оказались настольные игры, посвященные скачкам и рысистым бегам, ставшим к середине XIX века чуть ли не самым массовым видом развлечения публики. Российские ипподромы, такие, например, как построенный при участии Л. Н. Бенуа в неорусском стиле с шатровыми башенками бывший Семеновский в дореволюционном Санкт-Петербурге, стали центрами скачек и привлекали тысячи зрителей.

Очевидно, разделяли это увлечение и в семье Кандинского. Как-то, перечитывая книгу «Ступени», я обратил внимание на эпизод с «оловянной буланой лошадкой из игрушечных скачек», который прежде почему-то пропускал. Читаю дальше и вдруг начинаю осознавать, что речь, скорей всего, идет о настольной игре «Скачки дома», или «Домашний ипподром», которую по случаю приобрел за полгода до этого, однако, несмотря на ее древность и редкость, все еще испытывал сомнения в правильности покупки. Упоминание «буланки» заставило отложить чтение и книгу. И вот я уже спешу открыть старинную плотного картона коробку «скачек», чтобы на сей раз с должным вниманием рассмотреть содержимое.

Настольная игра «Скачки дома». 4 издание А. Н. Фон-Винклер. Россия. Конец XIX в.

В конце концов с радостью убеждаюсь, что в прилагаемом к игре наборе оловянных лошадок действительно есть «буланка», окрашенная охрой с едва различимыми остатками светло-желтой краски на хвосте. Вот только грива у нее не «светло-желтая», а черная.

Заинтригованный, с некоторым волнением продолжаю внимательно изучать надписи на коробке, ее содержимое, читаю правила игры, сопоставляю даты, стараясь не упустить ни одной детали. Скоро появляется гипотеза. Первое, из чего исхожу: в те далекие времена мастера вряд ли соблюдали стандарт росписи фигурок, что подтверждается многочисленными примерами виденных мной игр той же эпохи. К тому же мои «скачки» относятся, как указано на коробке, к четвертому изданию. Следовательно, существовали ранние версии, а потому резонно предположить, что Василий Кандинский вполне мог быть счастливым обладателем предшествующих изданий, изготовленных, скажем, в конце 1870-х – начале 1880-х, что как раз приходится на детство и раннюю юность будущего художника.

А теперь самое время обратиться к первоисточнику, чтобы напомнить читателю, что Кандинский пишет в «Ступенях», вспоминая свои детские впечатления:

Одним из ярких детских <…> воспоминаний была оловянная буланая лошадка из игрушечных скачек – на теле у нее была охра, а грива и хвост были светло-желтые. По приезде моем в Мюнхен, куда я отправился учиться живописи, поставив крест на всей длинной работе прежних лет, я в первые же дни встретил на улицах совершенно такую же буланую лошадь. Она появляется неуклонно каждый год, как только начнут поливать улицы. Зимой она таинственно исчезает, а весной появляется точно такой, какой она была год назад, не постарев ни на волос: она бессмертна. И полусознательное, но полное солнца обещание шевельнулось во мне. Она воскресила мою оловянную буланку и привязала узелком Мюнхен к годам моего детства. Этой буланке я обязан чувством, которое я питал к Мюнхену: он стал моим вторым домом.

Прав ли я в своих предположениях или выдаю желаемое за действительное, покажет время и дальнейшее более глубокое изучение как игрушки, так и всех обстоятельств этой истории. С уверенностью могу сказать лишь одно, перефразируя автора «Ступеней»: этой буланке я обязан чувством, которое еще на шаг приблизило меня к пониманию Кандинского – художника и человека (см. ил. 30, 31 на вкладке).