Трудовые лагеря ГУЛАГа не были самодостаточными. Продовольствие, топливо и оборудование они получали от внешних поставщиков. Они снабжали гражданские объекты такими товарами, как лес, руда, минералы, другое сырье и продукты питания. Это требовало от них ежедневных операций с широким кругом гражданских контрагентов: поставщиками и покупателями, железными дорогами, доставлявшими и увозившими грузы, и государственной банковской системой, которая вела счет каждого лагеря и записывала дебет и кредит по закупкам и поступлениям в лагерь.
В 1949 году двусторонние сделки между ГУЛАГом и его гражданским окружением начали разрушаться. Читая между строк, можно понять, что разрыв был частичным; он стал бы полным только в том случае, если бы все участники процесса сверху донизу жестко придерживались формальных правил. Полного развала связей удалось избежать лишь в той мере, в какой официальные лица обходили правила или до известной степени их игнорировали.
Разрыв между правилами и реальностью не был уникальным для данного момента или данного контекста. Жесткое следование правилам, возможно, сделало бы неработоспособной всю советскую систему. Все советские руководители были вынуждены нарушать правила ради своей работы, даже те, кто стремился делать ровно столько, чтобы их оставили в покое и они могли «спать спокойно»[203]. Они привыкли к обстановке, в которой правила вступали в конфликт с реальностью. Их мастерство заключалось в том, чтобы знать, какие правила они могут нарушить и какие нарушения могут им сойти с рук.
Данные, которые мы используем, указывают на то, что советские руководители сочли разрыв между правилами секретности и реальной жизнью особенно опасным. Он порождал больше страха, чем обычно. По этой причине, будучи готовы до определенной степени обходить правила, они вместе с тем предпринимали шаги, чтобы застраховать себя от потенциально серьезных юридических последствий подобных действий. С целью страховки они прибегали к двум видам действий, и оба были нацелены на начальство. Первый способ заключался в том, чтобы быстро сообщить о незаконных действиях, к которым они были вынуждены прибегнуть, таким образом перевешивая на начальство часть ответственности либо за нарушение правил, либо за срыв плана, который был неизбежен, если правила соблюдать. Вторым вариантом была трата немалого времени и усилий с целью добиться от начальства пересмотра правил и их адаптации к реальности.
Первым вопросом было само обозначение названий и адресов лагерей, которым присваивались разные названия для разных целей. Каждый лагерь имел одно полное или действительное наименование и одно или несколько условных наименований.
Условное наименование лагеря предназначалось для несекретного использования, чаще всего при выдаче заключенным справок об освобождении по окончании срока, для личной переписки между заключенными и их родственниками, а также для личной переписки сотрудников лагеря и наемных работников. Единственной целью условного наименования было избежать раскрытия полного наименования и адреса. По этой причине было необходимо избегать раскрытия совпадений между условными и полными наименованиями.
Примером может служить Волжлаг, также известный как Волголаг (а до этого Волгострой). Волжлаг был открыт в 1946 году и в апреле 1953 года передан в ведение Ярославского областного управления Министерства внутренних дел (МВД)[204]. Его полное название – Волжский ИТЛ МВД (Волжский исправительно-трудовой лагерь Министерства внутренних дел). Его полный адрес: «Деревня Переборы, Рыбинский район, Ярославская область». Волжлаг также имел уникальный телеграфный код – «Волга». Специальным приказом НКВД 001542 от 25 декабря 1945 года каждому лагерю был присвоен литер – уникальный буквенный код. Литер Волжлага, расположенного близко к началу алфавита, был «Е». Лагеря, расположенные ниже по списку, имели двух- или трехбуквенные литеры. Лагеря получали литерные штампы и круглые печати для удостоверения освобождения и для переписки с родственниками заключенных, сотрудниками ГУЛАГа и наемными работниками. Штампы существовали для удобства работы; они заменяли машинописные или типографские бланки. Круглые печати были важнее: они придавали юридическую силу подписанным документам. В это время лагеря продолжали использовать свои полные наименования в переписке с государственными организациями и государственными контрагентами. Им также выдавались штампы и печати с полным наименованием для заверения и нотариального удостоверения такой переписки и финансовой документации в соответствии с приказом МВД № 00249 от 29 апреля 1949 года.
Наконец, согласно указу МВД № 0035 от 15 января 1949 года, лагерям были присвоены особые номера почтовых ящиков для использования во всей несекретной переписке; это позволяло избежать более полной идентификации[205]. Почтовый адрес Волжлага звучал так: «г. Щербаков, почтовый ящик № 229».
Наше повествование начинается 15 февраля 1949 года, когда начальник 3-го управления ГУЛАГа Михаил Волковысский передал письмо начальнику юридического отдела 2-го управления Василию Лямину. Письмо было от замминистра внутренних дел Молдавской ССР Бабушкина начальнику ГУЛАГа Георгию Добрынину в Москву[206]. В нем сообщалось, что Главнефтеснаб Молдавской ССР отказывает местной администрации ГУЛАГа в топливе. Причина: эти заказы засекречены, как и должно быть, ведь адрес доставки составляет государственную тайну. Но в соответствии с новым режимом секретности Советского Союза поставщик топлива имеет право принимать секретные заказы только от воинских частей. Лагеря молдавского ГУЛАГа не были воинскими частями, поэтому их запросы возвращали обратно, не удовлетворяя. По этой же причине оказались под ударом поставки в лагеря мяса, зерна и других продуктов питания, что «деморализовало работу снабжения».
Связанный с этим вопрос впервые прозвучал в письме начальника Управления военного снабжения МВД Якова Горностаева заместителю министра внутренних дел Борису Обручникову от 7 апреля[207]. Упоминавшийся выше приказ МВД № 0035–1949 предписывал, чтобы трудовые лагеря в своей несекретной переписке обозначались исключительно номерами почтовых ящиков. Это создавало следующую проблему. Госбанк, хранивший полные наименования и адреса своих вкладчиков, а не номера их почтовых ящиков, начал отказывать в денежных переводах на расчетные счета трудовых лагерей или с этих счетов на основании идентификации по номеру почтового ящика, потому что это не соответствовало имеющимся у него реквизитам. Однако полное наименование лагеря стало теперь государственной тайной, которую нельзя было раскрывать Госбанку, хотя Госбанк уже хранил эту информацию в реквизитах счета. Платежи задерживались, и существовал риск начисления штрафов за неправильное оформление переводов.
Еще более масштабная картина бедствия складывается из записки начальника московской конторы Управления материально-технического снабжения (УМТС) МВД СССР Слободкина начальнику ГУЛАГа Добрынину от 6 августа[208]. По словам Слободкина, из-за массовых сбоев лагеря потеряли возможность расплатиться за поставки оборудования и медикаментов. Банковские служащие повсеместно отклоняли платежи, ссылаясь на то, что плательщик недостаточно точно определен. Банковские документы не были приведены в соответствие с номерами почтовых ящиков вкладчиков.
Слободкин предупредил Добрынина, чтобы тот принял эту проблему во внимание при рассмотрении вопроса об обновлении банковской документации. Согласно правилам МВД, запрещалось извлекать и копировать информацию из секретных документов. Если ГУЛАГ предоставит Госбанку список лагерей с номерами почтовых ящиков, подобный документ будет подпадать под гриф «Совершенно секретно» или «Секретно», что сделает незаконным извлечение и копирование банком необходимой информации. Слободкин написал Добрынину: «Ответ просим не задерживать».
Время шло, но несоответствие правил и реальности никуда не делось. Спустя год после возникновения проблемы, 9 марта 1950 года, начальник Волжлага Георгий Копаев сообщил о своих тревогах начальнику секретариата ГУЛАГа Чиркову[209]. Корень проблемы, по его мнению, заключался в противоречии между двумя указами МВД. Приказ № 001542-1945 присвоил каждому лагерю литерное обозначение и литерные штампы и печати для выдачи документов об освобождении и переписки с частными лицами. Согласно приказу № 00249-1949 лагерям выдавались штампы и печати с полными наименованиями для переписки с государственными организациями и государственными контрагентами, а также для заверения и нотариального удостоверения финансовых документов. При пересылке несекретной корреспонденции в другие государственные учреждения возникла одна проблема. Письмо внутри было написано на бланке с полным наименованием лагеря. На конверте, который мог увидеть каждый, указывался номер почтового ящика и город. Сложив первое и второе, вы получали доступ к государственной тайне – соотношению полного и условного наименований лагеря. Аналогично, на заказе, отправленном внешнему поставщику, указывался номер почтового ящика лагеря, а на разрешительной печати – его полное название. Аналогичные проблемы возникали при отгрузке продукции и проведении платежей. Кто-то в секретариате написал на полях: «Товарищ Розенберг. Надо ускорить согласование проекта приказа. 17 марта 1950 г.».
Вспомним начальника Управления военного снабжения МВД Якова Горностаева, который уже в апреле 1949 года писал заместителю министра внутренних дел Борису Обручникову. Он появляется в деле еще дважды, второй раз более чем через год, 24 июля 1950 года, как автор письма новому заместителю министра внутренних дел Ивану Серову[210]. Прежде всего он напоминает Серову, что дело не новое. Указ МВД № 0035–1949, продолжал он, не распространялся на адресацию железнодорожных и речных отправлений и банковских переводов. В настоящее время их можно осуществить лишь путем раскрытия полных наименований лагерей. Горностаев сетовал, что, хотя Управление военного снабжения МВД внесло свои предложения, вопрос так и остался нерешенным. «Учитывая недопустимость рассекречивания действительного наименования лагерей, строительств и колоний МВД и их дислокацию, прошу Ваших указаний по ускорению разрешения этого вопроса».
Одновременно с чередой жалоб появились первые шаги к возможному решению проблемы. В мае 1949 года заместитель начальника 2-го управления ГУЛАГа Никулочкин доложил начальнику ГУЛАГа Добрынину, что присвоение лагерям номерных почтовых ящиков привело к возникновению непредвиденных трудностей с поставщиками и банковскими служащими[211]. Он предложил провести консультации с контрагентами для поиска решений. Но консультации предполагали обмен информацией, а это требовало дозволения на самом высоком уровне. Никулочкин попросил Добрынина разрешить начальнику финансового отдела ГУЛАГа посетить Госбанк, начальнику транспортного отдела ГУЛАГа – Минтранспорта, а начальнику отдела материального обеспечения ГУЛАГа – Минсвязи.
Эти визиты, очевидно, состоялись. 1 июля 1949 года начальник транспортного отдела МВД Зикеев доложил, что Министерству транспорта не нужно знать других данных об отправителях, кроме номеров почтовых ящиков (проблема получателей в докладе не обсуждается)[212]. Транспортный отдел МВД мог представить в Минтранспорта расписание транспорта по дням, с пунктами отправления и назначения. Номера почтовых ящиков лагерей должны были быть известны транспортному отделу МВД в Москве, его местным подотделам на железнодорожных линиях и начальникам станций. Такая система уже применялась к отправлениям со строек особого назначения, то есть секретных трудовых лагерей Главпромстроя МВД.
Шесть недель спустя, 21 сентября, исполняющий обязанности начальника ГУЛАГа Петр Буланов представил на рассмотрение замминистра внутренних дел Василия Чернышова два варианта действий[213]. Он начал с обзора текущей ситуации: срывались заказы на продовольствие, одежду, строительные материалы, оборудование, технику, медикаменты и печатную продукцию. Заказы поступали к поставщикам под грифом «Совершенно секретно», поэтому их отклоняли и возвращали невыполненными. Для выполнения заказов поставщикам требовались полные адреса. Но предоставление этих адресов означало бы раскрытие государственной тайны. Первый вариант, который Буланов предложил Чернышову, заключался в том, чтобы привести отношения между учреждениями ГУЛАГа и гражданскими контрагентами к правилам, которые МВД недавно (6 августа 1949 года) применило к своим внутренним войскам. По сути, каждый лагерь должен был быть переквалифицирован в войсковую часть МВД. Второй вариант заключался в том, чтобы перерегистрировать каждый лагерь у поставщиков и в банках как «объект МВД» с номером почтового ящика. В любом случае частная корреспонденция продолжала бы идти по существующим номерам почтовых ящиков.
За запиской Буланова в деле следуют два варианта, которые должен был рассмотреть министр внутренних дел Сергей Круглов. Первый вариант был оформлен в виде проекта приказа «О введении новых наименований исправительно-трудовых лагерей». Проект утверждал номенклатуру «объект МВД, почтовый ящик № ХХХХ»[214]. Он разрешал начальникам лагерей сообщать в обстановке строгой секретности свои истинные адреса отделениям банков и главам железнодорожных станций снабжения, а также предписывал изготовить новые штампы и печати с учетом новой номенклатуры.
Второй вариант, проект приказа «О порядке ведения переписки исправительно-трудовых лагерей и оформления ими документации по хозяйственным финансовым операциям», был предварительно датирован ноябрем 1949 года и, скорее всего, готовился отдельно. В нем утверждалась другая номенклатура – «войсковая часть № XXXX» для всех лагерей, кроме лагерей Главпромстроя[215]. Согласно этому проекту, владельцы счетов Госбанка должны были регистрировать только номер войсковой части; в заказах на товары нужно было указать номер части, железнодорожную линию и станцию. Этот проект предоставлял начальникам лагерей разрешения и предписания, сходные с первым вариантом, а также более подробно разбирал сложности тайной и частной переписки.
В этот момент в дело вмешался 2-й особый отдел МВД, взяв дальнейшее развитие событий на себя. 26 ноября начальник 2-го спецотдела Филаткин направил начальнику ГУЛАГа Добрынину письмо с просьбой прокомментировать пересмотренный проект постановления «О порядке ведения переписки…» и т. д. Данного документа в деле нет, но, очевидно, это была доработка варианта, санкционировавшего переименование лагерей в «войсковые части» (у него такое же название, но с добавлением нескольких слов)[216]. Добрынин ответил Филаткину 7 декабря, внеся небольшие поправки и уточнив список лагерей. 30 декабря Добрынин и Филаткин совместно направили согласованный документ на подпись Круглову.
Круглов документ не подписал. 20 января начальник финансового отдела МВД Карманов и главный бухгалтер Зайцев высказали возражения против предложения Добрынина и Филаткина[217]. Они указали, что, согласно инструкции Госбанка от 2 апреля 1945 года, войсковые части могут иметь только сберегательные счета, а не расчетные с возможностью кредитования. В настоящее время у лагерей на счету было на 10,6 миллиарда рублей кредитов Госбанка, от которых пришлось бы отказаться. Бюджету МВД было бы не под силу компенсировать эту сумму (лишнее доказательство, если вдруг оно требуется, что доступ к деньгам имел значение для советской экономики). Чтобы предложение сработало, Госбанк и Промбанк (государственный банк, осуществляющий капиталовложения в промышленность) должны были согласиться на изменение инструкций, которое позволило бы «войсковым частям» ГУЛАГа получать кредиты.
Почти сразу же последовало подтверждение от Госбанка. 4 февраля 1950 года государственный советник финансовой службы Борычев направил заместителю министра внутренних дел Степану Мамулову письмо, в котором изложил простую мысль, что переименование трудовых лагерей в войсковые части не позволит сохранить секретность[218]. «Все знают», терпеливо объяснял он (или это был сарказм?), что войсковые части не финансируются Госбанком. Трудовые лагеря нуждаются в большом финансировании. Это несоответствие, отмечал он, привлечет внимание, и это приведет ровно к тому, чего следовало избегать, – раскрытию информации о дислокации лагерей. Лучше, утверждал Борычев, держаться номерных почтовых ящиков по системе, подобной той, что используется в оборонной промышленности.
Эти аргументы прозвучали весомо и в документации никем не оспаривались. Вместо этого они были проигнорированы. Например, краткая записка начальника 2-го управления ГУЛАГа Ивана Матевосова, датированная маем 1950 года, сообщала, что предложение о «войсковых частях» актуально с сентября предыдущего года, когда ГУЛАГ впервые предложил его заместителю министра внутренних дел Чернышову[219]. Она предусматривала, что, хотя для хозяйственных целей лагеря будут перенумерованы в войсковые части, система литерных обозначений, введенная приказом НКВД № 001542-1945 (см. выше), будет сохранена для несекретной корреспонденции – например, справок об освобождении и переписки с частными лицами.
Заседание руководства МВД состоялось 9 мая 1950 года. В протоколе было зафиксировано одобрение проекта Филаткина «в принципе», но при этом секретариату МВД, 2-му специальному отделу и юридическому отделу было предложено «внимательно рассмотреть» этот вопрос вместе еще раз[220]. Проекта постановления нет, но 95 учреждений ГУЛАГа были перечислены по названиям от «А» до «Я», каждое с пометкой «Войсковая часть № [пробел]»[221]. Список датирован декабрем 1949 года, так что он, скорее всего, является частью пакета, первоначально отправленного Круглову в конце того же месяца (см. выше). Прилагаемый лист с макетом бланка и тремя печатями соответственно для корреспонденции, разрешений на финансирование и пакетов, похоже, имеет то же происхождение. Бланк соответствует шаблону, показанному на илл. 2.
Предложение о переклассификации трудовых лагерей в «войсковые части» все еще находилось в рассмотрении в июне 1950 года, когда в черновике письма министра внутренних дел Сергея Круглова военному министру Александру Василевскому спрашивалось, не будет ли Советская армия возражать против переименования лагерей в войсковые части[222]. Неясно, было ли это письмо отправлено: ответ на него не сохранился. На копии, хранящейся в деле, от руки написаны слова: «т. т. Яценко и Филаткин. Еще раз посмотрите проект приказа для доклада министру на подпись. 8 VI.» (подпись неразборчива).
Илл. 2. Стоит ли замаскировать трудовой лагерь, назвав его «войсковой частью»? Фальшивый бланк войсковой части МВД
Источник: Hoover/ГАРФ. Ф. Р-9414. Оп. 1 доп. Д. 145. Л. 41 (Приложение № 2 к Приказу МВД СССР № ___ от ___ декабря 1949 г.). Разумеется, этот документ получил гриф «Совершенно секретно».
В конце папки – еще два проекта указа министра внутренних дел, один из которых датирован «1950», а другой – «август 1950». Идея переименования лагерей в «войсковые части» отпала. Вместо этого оба указа основывались на другом варианте, предложенном Булановым в сентябре 1949 года: лагеря должны быть переименованы в «объект МВД» с четырехзначным номером. Первый проект указа занимает одну страницу, за которой следуют пространные «Инструкции» и образец письма для лагеря в местное отделение Госбанка[223].
Инструкции более подробны, чем в предыдущих проектах. Ключевой пункт гласит: «Дислокация (лагерей) является документом особой важности» (т. е. наивысшей степени советской секретности); «Перепечатке, а также размножению не подлежит». Прежние условные обозначения, в том числе литерные и телеграфные коды, должны были быть отменены, а номерные почтовые ящики сохранены. В секретной переписке внутри МВД надлежит использовать полные наименования; в секретной переписке с другими министерствами (включая МГБ, Министерство безопасности) и в несекретной переписке – только номера объектов. Инструкции охватывают множество других возможных ситуаций, в том числе порядок действий в отношении расформированных, вновь созданных, перемещенных и иных лагерей.
Последний проект постановления в деле, датированный августом 1950 года, вновь обращается к идее использовать понятие «объект МВД». К нему прилагаются образцы писем начальникам местных железнодорожных станций и банковским служащим[224]. Тон более практичный и бюрократичный, чем в предыдущем проекте. Содержание во многом сходно, но выделяются два дополнения. Параграф 6(e) касается заключенных и их родственников:
Почтовые ящики исправительно-трудовых и особых лагерей МВД применяются только для писем, переводов и посылок, адресуемых заключенным.
Ответы родственникам заключенных на вопросы о местонахождении заключенных… даются только в устной форме через бюро справок 1-го Спецотдела… с указанием почтового адреса места содержания заключенного (например: Скворцов Иван Петрович, 1903 года рождения, отбывает наказание – гор. Котлас, почтовый ящик № 420).
В свою очередь, параграф 6(д) непосредственно обращается к проблеме, беспокоившей Копаева, начальника Волжлага, озвученной в марте 1950 года и упомянутой выше:
Запретить одновременное использование в одной служебной переписке разноименных бланков, штампов и печатей лагеря (например, проставление штампа с условным обозначением лагеря и указанием его полного наименования при подписи и т. п.).
Ни один из двух вариантов не был принят. 29 июля 1950 года начальник Управления военного снабжения МВД Горностаев вновь обратился с жалобой к заместителю министра внутренних дел Серову[225]. Министр внутренних дел, по его словам, издал новые приказы: в дополнение к № 0035–1949 теперь был еще и приказ № 00108-1950. Эти приказы (к сожалению, их нет в деле) присваивали каждому лагерю номер почтового ящика. Проблема, продолжал Горностаев, в том, что ничто не было реализовано. Лагеря и стройки МВД не пересмотрели реквизиты своих банковских счетов, поэтому Управление военного снабжения МВД по-прежнему не может списывать со счетов лагерей деньги за грузы, так как эти счета не принимает Госбанк. Более того, Госбанк начисляет штраф в размере 100 рублей за каждое неверное списание. Тем временем Управление военного снабжения вынуждено продолжать использовать полные наименования и адреса лагерей, потому что Госбанк этого требует. Пока вопрос не решен, Горностаев попросил разрешения сохранить эту практику и пользоваться услугами секретной курьерской службы МВД.
Указ № 00108-1950 не поставил точку в этом деле. 23 сентября 1950 года начальник 2-го управления ГУЛАГа Иван Матевосов писал исполняющему обязанности начальника юридического отдела МВД Курбатову с просьбой высказать замечания по проекту упомянутого выше приказа «О порядке ведения переписки…», который был пересмотрен после встречи руководства МВД 9 мая 1950 года и, судя по всему, все еще оставался на рассмотрении[226].
Проблема смешения секретных и несекретных данных в несекретной переписке продолжала беспокоить лагерное начальство и спустя год после того, как о ней впервые сообщил начальник Волголага Георгий Копаев. 9 февраля 1951 года исполняющий обязанности начальника Баженовлага Голубев обратился к заместителю начальника секретариата МВД Дюканову с просьбой срочно разъяснить приказ МВД № 0035–1949. Прошло два месяца, прежде чем 4 апреля ему ответил начальник организационного отдела ГУЛАГа Лямин:
Руководству МВД СССР представлен проект приказа о порядке переписки по вопросам производственно-хозяйственной деятельности лагерей.
При положительном решении этого вопроса поднятые тов. ГОЛУБЕВЫМ вопросы найдут свое разрешение[227].
27 февраля 1953 года МВД наконец издало приказ № 0033–1953 (опять же отсутствующий в архиве), содержавший новые правила, призванные решить проблему непреднамеренного разглашения государственной тайны в несекретной переписке. Областные управления МВД сообщали новые номера почтовых ящиков своим начальникам, банковским служащим и другим контрагентам. О «воинских частях» или «объектах» в приказе не упоминалось[228].
К этому времени, судя по всему, страх утих. Весной 1953 года прошло почти четыре года с момента дела Госплана 1949 года (о котором говорилось в главе 3), начавшегося с того, что секретные документы пропали или оказались не там, где надо. В материалах Комиссии партийного контроля за этот период есть только два других дела, связанные с халатностью по отношению к тайнам. В 1944 году (еще один случай из главы 3) в Горьковской (Нижегородской) области между директором завода и секретарем парткома затерялась шифрованная телеграмма из сталинского правительства. Хотя с тех пор миновало пять лет, в лихорадочной атмосфере 1949 года было начато расследование. Дело рассматривалось достаточно серьезно, чтобы расследование длилось два года, но руководители обвиняли друг друга, а доказательств для установления вины не хватало, поэтому никаких мер принято не было. Наконец в июне 1953 года было возбуждено дело против полудюжины чиновников Госпродснаба (Государственного комитета Совета министров СССР по снабжению продовольственными и промышленными товарами) за утерю секретных документов[229]. Каждый обвинял другого, и дело решилось партийными предупреждениями и выговорами. Это были легкие наказания, обычные для карьеры любого чиновника, готового идти на умеренный риск. Не было и намека на уголовное преследование.
Спустя шесть лет после принятия закона о секретности от 9 июня 1947 года количество жалоб на его действие сошло на нет. Чиновники ГУЛАГа, очевидно, научились вести дела, несмотря на новый режим секретности. Возможно, привыкнув, они перестали его бояться. Сталин отправился на свидание с Марксом. ГУЛАГ превратился в тень, а в 1960 году исчезнет навсегда. Но его тайны будут храниться еще одно поколение.