Ольга Малинова-Тзиафета

1920‑е годы в СССР стали, говоря словами Константина Паустовского, «временем больших ожиданий»1. Среди прочего – веры в науку и технику, стремления во что бы ни то стало решить острейшие социальные проблемы. Например, победу над заразными болезнями в мире обещали правильно работающие городские инфраструктуры2, особенно водопровод и канализация3. При этом достичь цели, по мысли идеологов советского модерна, можно было лишь ценой переформатирования и перевоспитания общества, исключив хаотичное в пользу рационального4. Одним из рычагов модерна в СССР стали специальные службы. Секретные отделы на производстве (их называли также Спецбюро) – своего рода филиалы государственных секретных служб (ОГПУ и НКВД, позже – КГБ и ФСБ)* – были движущей силой экономики СССР5. А идеалом Нового человека был дисциплинированный и ответственный работник, держащий под строгим контролем свои эмоции и чувства6. Поскольку инженеры и рабочие нередко хранили и использовали боевое и спортивное оружие, это стало большим испытанием для идеала рациональности и ответственности. Повесть Алексея Толстого «Гадюка» (1928) показывает, насколько Гражданская война травмировала общество и при этом насколько обычным делом – еще со времен Российской империи7 – было хранить дома боевой револьвер или даже винтовку. Итак, в 1920‑х годах чистоту городской природы и питьевой воды в Ленинграде и других городах впервые стали защищать вооруженные сотрудники инфраструктур – не только сторожа, но и чекисты из Спецбюро, инженеры, рядовые рабочие.

Хотя ранее историки и описывали защитников природы с пистолетами, но то были студенты из 1960–1980‑х годов – борцы с браконьерами8. История оборота оружия в области городской экологической истории 1920–1930‑х годов не представлена в исторической литературе вовсе, а деятельность Секретных отделов в промышленности и городской инфраструктуре изучена далеко не полно. В этой статье через призму вопросов, связанных с оружием, показан новый этап в отношениях человека с природой и ее ресурсами, новая грань в отношениях между ОГПУ – НКВД и городским хозяйством / гражданским строительством, формирующиеся и пока что очень нечеткие представления о границах между государственной и личной собственностью.

Источниками для статьи послужили архивные материалы, относившиеся к деятельности Секретного отдела (Секретной части) в тресте «Водоканализация», своего рода филиала ОГПУ на каждом крупном предприятии. Трест «Водоканализация» занимался проектированием, строительством, эксплуатацией и ремонтом водопровода и канализации и не раз менял свое название. Собственно, трестом он стал лишь в 1931 году, когда решено было объединить все водопроводные, водоочистные и канализационные станции Ленинграда, а также управление канализацией и водопроводом. Им заведовала Управляющая контора, ей подчинялись все отделы, необходимые для работы этой обширной структуры (юрисконсульт, финансовый отдел и пр.), а также проектные отделы водопровода и канализации9.

Строительство и эксплуатация водных инфраструктур в 1920–1930‑х годах находились под особым контролем государства. Успех строительства должен был, как и в других странах, свидетельствовать о хорошей работе городских властей и обеспечить поддержку среди горожан10, а промедления дискредитировали и коммунальное хозяйство города, и – в случае всего СССР – новый общественный порядок в целом. Водопровод и канализация во всем мире принадлежали к символам модерна XIX – начала XX века. Первенство принадлежало Лондону и Парижу11, в то время как города Германии, Австрии, Италии и России – в первую очередь Петербург, ее столица, – выступали в числе отстающих12. Несмотря на то что вопрос канализации обсуждался в Петербурге начиная с 1860‑х годов, а проект экспериментального участка был выбран уже в 1909 году13, все же к масштабному строительству современной городской канализации в Ленинграде приступили лишь в 1920‑х.

Эксплуатационная безопасность сочеталась в водных инфраструктурах (водопроводе и канализации) с государственной безопасностью. Городская инфраструктура могла стать мишенью для террористического акта, это грозило бы самыми суровыми последствиями для здоровья горожан. «Военная тревога» 1927 года, когда террористы РОВС (Русский общевоинский союз) совершили сразу несколько террористических актов на территории СССР, показала обоснованность таких опасений14. Эксплуатационной и государственной безопасностью занимались в трестах городского хозяйства Секретные части / Секретные отделы. В тресте «Водоканализация» Секретная часть стала работать начиная с 1927 года, а в усиленном режиме – после разгромной «Проверки выполнения постановлений Президиума ВКП(б) от 21 октября 1931 года», с 1932 года. Комиссия выявила срыв плана проектирования канализации и невыполнение плана в целом, при этом указывалось, что руководство пыталось скрыть неудовлетворительные результаты работы15. Уголовного преследования при этом возбуждено не было, так как удалось доказать, что строительство объектов шло медленными темпами из‑за халатности других учреждений, поставлявших стройматериалы и возводивших жилье для рабочих. Однако руководство «Водоканализации» предупредили, что в дальнейшем халатность на производстве будет расследоваться уже прокуратурой. Задачей Секретной части треста теперь стала борьба «с аполитичной нейтральностью инженерно-технических работников», а также работа по установлению трудовой дисциплины16. На практике это выразилось в самом пристальном контроле за ходом работы, поставками, за составом персонала. Очевидно было, что в ближайшем будущем многих сотрудников – в основном из «бывших», ожидала замена17, и помехой тому не могла стать даже очевидная нехватка квалифицированных кадров в Ленинграде.

Впрочем, Секретная часть, будучи представителем ОГПУ – НКВД и милиции, выполняла и многие другие функции. Там проверяли кадровый состав по запросам вышестоящих организаций, выявляли возможную причастность своих сотрудников к преступлениям, в первую очередь уголовным. Секретный отдел полностью контролировал своих сотрудников и выполнял свою особую роль при установлении личности граждан. ОГПУ, милиция и Секретные отделы других предприятий присылали сюда запросы о характеристиках на бывших и действующих сотрудников, а также по поводу уточнения деталей их биографии при допуске на секретную работу18. Отдел имел исключительное право запрашивать информацию о своих бывших сотрудниках у компетентных инстанций по их месту жительства / прежней работы, не обращаясь за разрешением в милицию19.

Среди прочего Секретная часть обеспечивала порядок и безопасность на объектах треста. Так, она отвечала за охрану территории предприятий. Начиная с 1932 года в промышленности Ленинграда предпринимались беспрецедентные меры по охране предприятий в ночное время и праздники. Территорию в обязательном порядке огораживали заборами и следили за электрическим освещением вдоль них. По праздникам выставляли специальные посты со служебными собаками в тех местах, где «внутренние враги», то есть злоумышленники, могли особенно легко проникнуть на территорию объекта20 и где такое вторжение грозило особенно опасными последствиями – например, порчей дорогостоящего оборудования или отравлением питьевой воды. По ночам и в праздники внутри цехов должны были дежурить коммунисты, не допуская аварий, а сторожа с оружием – обходить объекты снаружи21.

Секретная часть также контролировала оборот табельного оружия, в том числе личного, среди сотрудников предприятия22. Руководителям и инженерам промышленных предприятий полагалось иметь личное боевое (пистолеты), сторожам – винтовки. Это оружие то и дело шло в ход. Как-то один из Секретных отделов подал заявление в НКВД с просьбой принять меры против банды хулиганов, что нападает на общежитие рабочих треста в поселке Бичи; в результате нападений уже было убито два человека (1936)23. В другой раз одному Спецотделу треста сообщили, что в стогу сена невдалеке от Южной водопроводной станции ночуют подозрительные деклассированные элементы; Спецотдел предложил милиции свою деятельную помощь при облаве (1935)24. Логично, что чекисты должны были уметь стрелять и владели оружием. Возможно, бродяг подозревали во вредительстве и (не)преднамеренном отравлении водопроводной воды – во всяком случае, опасность таких действий многократно обсуждалась в контексте охраны территории водопроводных станций25.

Изначально контроль над оружием на предприятиях в 1920‑х – начале 1930‑х годов, в том числе в тресте «Водоканализация», осуществлялся спустя рукава, и об этом прямо сказано в рапорте комиссии по проверке учета оружия за 1932–1933 годы. Конечно, ответственность была возложена на Секретные части, их слабую работу26, однако такой вывод был, очевидно, нацелен прежде всего на то, чтобы изжить недостатки системы. Современный историк может предполагать, что виной тому стало тяжелое наследие Гражданской войны, неконтролируемого оборота оружия во всей стране. Так же сложно приживались новые правила государственного контроля над его хранением и оборотом. При этом отношения между государством и индивидом в этом вопросе были не вполне ясными еще до революции27.

С середины XIX века правила контроля государства над оружием в руках гражданского населения переживали борьбу двух тенденций. С одной стороны, законодатели официально разрешали относительно свободный оборот оружия в Российской империи. С другой – после неудавшегося покушения на Александра II, совершенного 2 апреля 1879 года террористом А. Соловьевым, они вынуждены были ограничить права на него. Ограничения эти были введены не повсеместно, а лишь в нескольких городах, где покушения на императора были наиболее вероятны и опасны. Однако в целом владеть оружием мог любой желающий, включая крестьян и женщин; обязательной была лишь регистрация в полицейском участке28.

Первая мировая и Гражданская войны внесли существенные коррективы в государственный контроль над оружием в том смысле, что побеждала скорее первая тенденция и большевикам пришлось убеждать граждан добровольно его сдавать29. В начале 1920‑х годов советская власть стала криминализировать его незаконное приобретение, хранение, применение и сбыт без надлежащего разрешения (Уголовный кодекс СССР 1926 года, статья 182)30. По-видимому, персонаж повести Алексея Толстого «Гадюка», начальник отделения милиции, увидев бледную героиню Ольгу Зотову с револьвером в руке, не случайно выкрикнул: «А имеется у вас разрешение на ношение оружия?» Вопрос этот, хотя и актуальный, звучал формально и лишь подчеркнул одиночество героини.

Очевидно, что усиление контроля над оружием было связано с борьбой с криминалом, но также не в последнюю очередь здесь учитывались и интересы государственной безопасности. Историк В. В. Лунеев отмечал, что из‑за тотального контроля случаи хищения оружия, боеприпасов и взрывчатых веществ в сталинский период были редким явлением31. Тотальность контроля, однако, внушает некоторые сомнения. Материалы треста «Водоканализация» показывают, что сотрудники, похоже, не слишком боялись (повторения) разгромной проверки 1932 года и вообще внимания секретных служб к своей работе. Во всяком случае, они не очень внимательно относились к требованиям ОГПУ – НКВД, связанным с контролем над оружием. Одной из задач Секретного отдела в тресте «Водоканализация» стала проверка 1932–1933 годов, стои́т ли оружие (личное и принадлежавшее тресту) на учете. По требованию постановления «О порядке производства, торговли, хранения, пользования, учета и перевозки оружия, огнестрельных припасов, разрывных снарядов и взрывчатых веществ» от 1924 года любое огнестрельное оружие, включая охотничье, могло изготавливаться, приобретаться, использоваться и храниться только на основании соответствующего разрешения органов ОГПУ32. Однако же результаты проверки скорее обескураживают, так как идут вразрез с привычными представлениями о железном контроле сталинского времени. Известно, что централизованное управление советской промышленностью не создало командной экономики как раз по причине невозможности установить контроль и на каждом предприятии управление и работа развивались как самодинамики*, 33. При этом материалы проверки 1932–1933 годов показывают, что даже спецслужбы не преуспели в этом деле в 1920‑х – начале 1930‑х годов.

Основанием для переучета стало то, что в некоторых учреждениях Ленинграда вообще никогда не велось никакого учета оружия. Между тем ОГПУ обязано было предотвращать небрежное обращение с ним, противозаконный обмен, продажу, передачу между учреждениями. Кроме того, важно было контролировать факты утери, кражи, отсутствия регистрации34. Правила регистрации оружия и боеприпасов, а также законных способов передачи их другим учреждениям передавались Секретному отделу треста дважды35. Оказалось, что их соблюдали далеко не все.

Например, на заводе «Оборона», относившемся к тресту «Водоканализация», сторож охраны или не имел никогда, или же потерял удостоверение на боевой револьвер марки «Наган» (Тульский завод, 1913). Это значит, что ОГПУ ничего не знало о его существовании вплоть до начала проверки. На этом основании револьвер с семью патронами к нему был сдан проверяющим36. Нужно отметить, что завод бесхитростно и прямо заявил о явном нарушении закона. Дело это представляло между тем явную опасность для общества, ведь неучтенное оружие в случае утери или кражи могли использовать в криминальных целях. Отсутствие удостоверения намекает на плохо налаженную коммуникацию между охраной, Секретным отделом и руководством завода, а также на отношение к регистрации оружия в ОГПУ скорее как к пустой необязательной формальности.

С учетом боевого оружия в личном пользовании сотрудников дело обстояло еще хуже. Право на личное оружие (револьверы систем «Маузер», «Кольт», «Браунинг», «Наган» бельгийского, итальянского и тульского производства, «Смит-Вессон») официально имели тридцать три человека в тресте. Из них все – мужчины с разных заводов и станций, из разных подразделений. Они работали в должности слесарей, заведующих цехами, прорабов, инженеров, комендантов водопроводных станций, техников, руководящих работников37. Все револьверы были в свое время зарегистрированы, но по крайней мере у восьми (то есть у четверти) владельцев разрешение на ношение оружия оказалось просроченным. Ни одну из причин нельзя было считать уважительной в полной мере. В четырех случаях это были командировки владельцев оружия в другие города. В одном случае объяснение выглядит еще менее обоснованным: выданное в 1926 году удостоверение не было продлено вовремя, так как сначала его вытащили у В. Н. Алексеева, техника Управления эксплуатации и строительства Нарвского района (УЭС), в трамвае вместе с другими документами, а потом прислали назад по почте через продолжительный период времени. Однако же перерегистрировать оружие Алексееву так и не удалось. Тот объяснил это протяженностью рабочего дня с 8:00 до 17:00 или 18:00 часов. Еще один сотрудник заявил о пропаже удостоверения постфактум и просил выдать ему дубликат. В одном случае срок действия удостоверения истек за три года до проверки. Просроченным оказалось даже удостоверение старшего инженера, заместителя директора Главной водопроводной станции Ф. М. Ноева, ранее служившего в рядах ОГПУ. Казалось бы, бывший военнообязанный должен был иметь более ясное представление о порядке регистрации оружия, чем его коллеги. Однако же он объяснил лишь, что не смог продлить срок регистрации, так как находился «сначала в командировке, а потом в отпуску». Начальник Секретного бюро треста А. В. Ратновский заметил, что эту причину нельзя считать уважительной. Но и отбирать пистолет у бывшего чекиста тоже не стал38. По-видимому, контроль ОГПУ и Секретных отделов никак нельзя назвать повсеместным и, главное, результативным.

В рапорте Секретной части треста «Дормост» о результатах проверки нескольких трестов в октябре 1933 года отмечены «случаи передачи без ведома и разрешения органов ОГПУ боевого имущества одним ведомством другому; передача, продажа и утеря отдельными лицами собственного и ведомственного оружия, в результате чего это оружие и боеприпасы попадают в руки преступного элемента и используются нашими врагами»39. Учитывая ситуацию в тресте «Водоканализация», это заключение едва ли можно считать надуманным. По-видимому, важной проблемой на предприятиях были размытые представления руководящих лиц о границах своей компетенции в целом. Иначе сложно объяснить передачу и продажу оружия по собственному произволу. В донесении негативно оценивается обилие просроченных удостоверений, а также лояльность Спецчастей к несобранности владельцев оружия. Те должны были сначала выяснить, действительно ли сотруднику необходимо оружие для выполнения служебных задач, и лишь после этого запрашивать ОГПУ о продлении срока регистрации40.

Оружие издавна было символом высокого статуса человека. До революции судебные решения и действия полиции в случае просроченной регистрации, ее отсутствия или незаконного применения оружия обнаруживали явный сословный характер: крестьян наказывали строже, чем купцов41. В советском обществе 1930‑х годов классовый подход, казалось, уже был изжит. Однако владение оружием все так же указывает на высокий социальный статус, так как в тресте им владели в основном члены ВКП(б) и лишь один из них был комсомольцем.

Кроме того, здесь прослеживается слом границы между личным и общественным в мирное время, когда речь не идет о чрезвычайной ситуации. По результатам проверки револьверы отобрали у лиц, которые по роду своей работы как будто бы не особенно в них нуждались. Так, исключенными после проверки оказались два прораба, слесарь Главной станции, заведующие правовым и экономическим отделами, заведующий бюро изысканий, два заведующих цехами, комендант Главной станции, инженер проектно-изыскательного отдела, мастер района УЭС, техник Володарского района УЭС. Их револьверы передали инженерам и руководству42. Конечно, мы не можем знать, какими критериями руководствовалось ОГПУ, отнимая у людей, возможно, их личные револьверы и права на них. Среди этих лиц были по крайней мере несколько, кого могли командировать на стройку в загородной или малоосвещенной местности и кто, так же как и инженеры, мог столкнуться с хулиганами. Значит, при распределении оружия имел большое значение статус работника; его личное мнение на этот счет было вторичным.

По закону от 1924 года «О порядке производства, торговли, хранения, пользования, учета и перевозки оружия, огнестрельных припасов, разрывных снарядов и взрывчатых веществ» фактическим собственником всего оружия в стране являлось государство. На практике это означало, что ОГПУ вправе изъять у гражданина оружие в случае необходимости и без объявления чрезвычайной ситуации. То, что, возможно, этот револьвер ранее принадлежал его семье или важным для него людям, не имело совершенно никакого значения. Ценная вещь, которая до революции могла находиться в частной собственности, стала коллективной собственностью и в любой момент подлежала изъятию. Это косвенно следовало из закона от 1924 года, однако не было ясно прописано в нем. То, что многие сотрудники не слишком спешили перерегистрировать личное оружие, может говорить об их крайне слабой осведомленности в таких делах и представлениях об оружии как о чем-то «своем». Вполне возможно, что изъятие револьвера становилось для них полнейшей неожиданностью. В любом случае в ходе проверки 1932–1933 годов границы между личным и коллективным были проведены очень резко, и не все работники треста смогли отреагировать на них, во-первых, своевременно, а во-вторых, должным образом.

Перераспределение оружия в тресте «Водоканализация» было, очевидно, продиктовано прагматичными причинами: там отчаянно не хватало револьверов и винтовок для охраны территории. В таких условиях вполне объяснимой становится история странного приобретения трестом револьвера системы «Браунинг» в 1932 году. Официальная версия, изложенная в рапорте для ОГПУ, напечатана на машинке, но показывает настолько резкую синтаксическую несогласованность, что как будто выдает ложь: «Едучи в Гатчино по дороге мною найден револьвер системы Браунинга № 2 за № 154859, прошу Спецбюро треста „Водоканализация“ принять у меня такового и выдав соответствующую расписку. Шофер Ульянов» (здесь и далее орфография и пунктуация документов сохранены. — Прим. О. М.-Т.). Браунинг положили в сейф Секретной части, ответственной стала заведующая Секретной частью 23-летняя комсомолка Варвара Ивановна Брейкина (р. 1909)43 – единственная дама среди мужчин с оружием. Она должна была выдавать его сторожам для охраны территории. ОГПУ выдало разрешение44.

В этой истории можно подозревать также реципрокальную* стратегию избавления от незарегистрированного оружия. Браунинг, лежащий прямо на дороге 25 декабря 1932 года, как раз во время тотальных проверок удостоверений и регистрации боевого, охотничьего и спортивного оружия, наводит на мысли о том, что прежние хозяева, скорее всего, просто хотели от него избавиться. Как напоминала инструкция, присланная в «Водоканализацию», в случае обнаружения охотничьего или спортивного оружия у граждан закон обещал наказание в виде штрафа до 100 рублей или принудительных работ сроком до 30 дней с изъятием не перерегистрированного в срок, или незарегистрированного, или незаконно приобретенного оружия45. Если владелец скрывал боевую единицу, но ее все же обнаруживали, ему грозило тюремное заключение сроком не менее одного года, а после постановления от 20 марта 1933 года46 – не менее пяти лет, причем добровольная явка не смягчала наказания. В случае с «Браунингом № 2» можно предположить, что какой-то в целом законопослушный гражданин, хранивший его дома как подарок или как память, постарался избавиться от опасной вещи. Возможно, он даже не стал оставлять револьвер на дороге, а просто передал его «по дружбе» в организацию, где тот был гарантированно востребован. Сам 42‑летний Г. П. Ульянов, шофер Управделами треста, владел «Браунингом № 3»47. И, надо думать, хорошо знал нужды своего предприятия в этой области.

Удивительно, но граждане и даже трест «Водоканализация» в 1930‑х годах практиковали реципрокальные стратегии при приобретении и продаже оружия без особенного страха, несмотря на строгий закон. Трудно сказать, насколько им была ясна тяжесть наказания. Но, как известно из случая 1935 года, трест приобретал с рук патроны. Начальник Спецчасти Южной водопроводной станции С. В. Спиридонов рапортовал начальнику ОО УНКВД Ленинграда и начальнику районного отделения НКВД Володарского района о том, что служащие станции приняли решение купить малокалиберные патроны (200 штук) для ячейки ОСО (по-видимому, Общества содействия обороне, части Осоавиахима) у «какого-то гражданина», то есть у частного лица. Нелегальную сделку осуществил комсомолец товарищ Молоканов, а врио завкома, коммунист тов. Равин ее санкционировал и оплатил счет (20 рублей). Дело, по-видимому, не особенно скрывали, так как председатель ячейки ОСО товарищ Вердяев сообщил, что «у этого неизвестного гражданина имеются еще патроны». А сам «неизвестный», оказывается, «хорошо известен рабочему Ю<жной> В<одопроводной> С<танции> тов. Бурлакову»48. Не вполне ясно, почему начальник Спецчасти не назвал подозреваемого сразу, как это делали обычно в других рапортах, а предпочел заинтриговать своего начальника. Возможно, он намекал на более масштабное дело по сбыту патронов – об этом рассказывает следующий документ.

Этот рукописный донос заканчивается витиеватым росчерком подписи без расшифровки и даты. Из него можно предположить, что «неизвестный гражданин», возможно, оказался дамой. Или что продавцов патронов на Южной водопроводной станции было несколько. На листке в линейку простым карандашом написана следующая несогласованная синтаксическая конструкция: «Начальнику отдела НКВД Володарского района. Настоящим сообщаю, что у Завканцелярией ЮВС Озеровой Веры Александровны, ранее работавшей в паспортной системе Ленинграда, а муж работает на з-де „Большевик“ по рассказу кассира вышеуказанной станции Соловьева и рабочего Бердяева имеется большое количество патрон, как м/к, а также и нагановских, которая проживает в д. Мурзинка Софийская д. 4 общежитие барак № 3»49.

Исход дела, к сожалению, неизвестен; оно, несомненно, поступило под юрисдикцию НКВД. Но безграмотная кляуза намекала на вполне серьезное уголовное дело о незаконном обороте оружия и, возможно, хищении на производстве. Завод «Большевик» (Обуховский завод) производил тракторы, танки и оружие. Правда, среди его продукции не значатся патроны50, однако автор доноса мог об этом и не знать. Кроме того, теоретически патроны могли приобрести в подобной же ячейке ОСО или другом подразделении завода, связанном с охраной или курсами стрельбы для сотрудников. «Нагановские патроны» предназначались для боевого оружия и потому могли стать более серьезным пунктом обвинения. Незаконное приобретение, хранение и сбыт боевого оружия без отягчающих обстоятельств влекли за собой лишение свободы на срок не менее одного года51. Хранение, приобретение и сбыт мелкокалиберных патронов грозили менее серьезными последствиями, так как малокалиберная винтовка предназначалась скорее для охоты и спорта. На момент совершения правонарушения закон отделял ее от огнестрельного оружия; лишь позже, в 1938 году, они были уравнены, и лица, виновные в незаконном хранении, покупке и сбыте малокалиберных винтовок, стали также привлекаться к уголовной ответственности52. То есть, соглашаясь санкционировать странную сделку по покупке патронов у частных лиц, врио завкома товарищ Равин мог ориентироваться на ее кажущуюся «несерьезность», неподсудность.

Тем не менее сам факт покупки любых патронов у частного лица оставался совершенно незаконным без разрешения органов НКВД и милиции. Ячейка ОСО также относилась к структуре НКВД, однако она едва ли могла санкционировать такую сделку. Кроме того, по закону сдача оружия и боеприпасов должна была совершаться добровольно и безвозмездно, причем в случае их незаконного хранения виновные лица не освобождались от уголовной ответственности (1926)53, поэтому стремление Озеровой незаметно «пристроить» куда-то в надежное место свои патроны вполне понятно. Гораздо менее понятны действия товарища Равина, ведь он мог принять патроны бесплатно, но после сделки купли-продажи с рук ему можно было инкриминировать контрабанду боеприпасов. О мотивах такого поступка можно лишь догадываться. Однако в любом случае налицо здесь переоценка Равиным своих властных полномочий. Иначе сложно объяснить незаконные реципрокальные отношения между государственным учреждением и индивидом в сфере приобретения таких серьезных вещей, как боеприпасы.

Что касается (незаконного) применения огнестрельного оружия в тресте, то материалы Секретного отдела не обнаруживают ни жалоб, ни отчетов о расходе боевых патронов. Вполне возможно, служебное оружие вовсе и не применяли на деле. Лишь одна строка из служебной характеристики начальника Спецбюро А. В. Ратновского, главы всех спецотделов в тресте, выдает определенную толерантность ОГПУ по отношению к подчиненным: «…был случай применения Ратновским в семейной ссоре огнестрельного оружия». В целом же Ратновский, выходец из крестьян без специального образования, характеризуется как прекрасный организатор, обладающий всеми положительными качествами руководителя: он дисциплинирован, активен, политически устойчив и развит54. Применение оружия в быту без нанесения ранений было декриминализировано, то есть не попадало под действие Уголовного кодекса. Правда, факт опасной эмоциональной несдержанности все же стал негативной частью служебной характеристики Ратновского и теоретически мог создать ему проблемы в карьере.

Охрана водопроводных станций и канализации, а также строящихся объектов гражданской инфраструктуры, когда в качестве защитников выступают не только милиция или ОГПУ – НКВД, но также инженеры и рабочие с оружием в руках, стала новым этапом в отношениях между горожанами, городской природой и ресурсами. ОГПУ – НКВД стало контролировать объекты гражданской инфраструктуры через Спецбюро и Спецотделы на промышленных предприятиях после ряда террористических актов на территории СССР и «военной тревоги» 1927 года. Такие Спецотделы, выполняя самые различные задачи в тресте «Водоканализация», контролировали в том числе оборот оружия среди сотрудников. Вооруженные сотрудники защищали питьевую воду от отравления и инженерные сооружения от разрушения, инженеры носили с собой оружие для защиты в темное время суток. Контроль за оборотом оружия со стороны государства стал ужесточаться в 1920‑х годах, однако далеко не сразу проверки привели к видимым результатам. Оказалось, что граждане СССР привыкли воспринимать боевое оружие, находящееся в их владении, как личную собственность. Требования государства получать и продлевать разрешение на ношение оружия казались им, по-видимому, не вполне обязательными. Больше того, граждане были склонны к традиционным реципрокальным стратегиям: обменивать оружие и покупать боевые патроны в частном порядке, передавать незарегистрированное оружие на предприятие под видом находки. При этом государство предъявляло свои права на контроль над оборотом оружия. Оно требовало своевременной перерегистрации и даже перераспределяло личное оружие от одних служащих к другим – тем, кто, по мнению руководства предприятия, больше в нем нуждается по службе, и подчеркивая таким образом высокий социальный статус последних. Таким образом, границы между личным и коллективным среди людей с оружием ожидаемо смещались в начале 1930‑х годов в пользу коллективного. Однако говорить о тотальном контроле спецслужб, равно как и о страхе и трепете граждан перед ОГПУ – НКВД в этот период, по-видимому, не приходится.