В этом рассказе автор ненавязчиво «подмигивает» американской литературе, однако в нем также явно прослеживаются отсылки к бакэнэко – сколь популярному, столь и страшному члену обширного семейства чудовищных и зловредных существ, известных под общим названием ёкай. По сути своей, бакэнэко – это кот с демонической сущностью, присущей, впрочем, всем котам на свете, бесшумно появляющимся, когда их и не ждешь, с горящими в темноте глазами, с лаской, что сменяется внезапной агрессией. Однако в Японии мифологический кот обладает еще и даром превращений, принимая то облик женщины неотразимой красоты, то старухи, то любого другого человека, причем чаще всего – после того, как убьет и сожрет свою жертву. Во многом этот кот отличается от кицунэ, также способной к перевоплощениям: он злопамятен, свиреп, и верность его зачастую оборачивается местью. Бакэнэко не пристало превращаться в искренне влюбленную женщину, подобно лисе Кузунохе.
Многие столетия в японской народной культуре обитает образ кота: притаившись за бумажным фонарем, искажающим его черты до неузнаваемости, он лижет масло, поддерживающее огонек, пока, наконец, не превращается в зловещую тень. Этот образ, сотканный из страхов и тайн, словно бы вторгается в рациональное пространство повседневности. Ведь если «человек есть то, что он ест», как провозгласил левый гегельянец Людвиг Фейербах, то ведь и кот является тем, что он ест. И если какой-нибудь мурзик пускается вдруг на поиски того самого масла – а это постоянный мотив в японском коллективном бессознательном, – есть все основания заподозрить в нем бакэнэко. Но несмотря на то что тяга к фонарному маслу – непременный элемент, помогающий вычислить ёкая, нужно также помнить, что истинный бакэнэко всегда необычайно крупных размеров, и к тому же он не бывает котенком или молодым котом. Только старый огромный кот, любящий фонарное масло, может быть ёкаем. На практике же это выглядело так: своего кота, каким бы ласковым, мирным и милым он ни казался, надлежало умертвить, как только ему исполнится девять-десять лет. Другой жестокий, но часто применяемый совет состоял в том, чтобы отрубить ему хвост. Так предотвращали ситуацию, описанную в одной распространенной легенде: некий кот слишком близко подобрался к очагу, так что у него загорелся хвост, и принялся носиться по улицам, вызывая страшные пожары. В любом случае, бесхвостый кот никогда уже не станет бакэнэко, ведь у того, по традиции, непременно должен быть длинный пушистый хвост, а иной раз и вовсе – раздвоенный! Именно эта деталь является отличительным признаком нэкоматы – еще одного кота, превратившегося в ёкая. Согласно преданию, он скрывается в горах и лесах, проникает в деревни, чтобы вершить злодеяния и убивать, а затем возвращается в свою загадочную обитель.
Легенды о нэкомата были широко распространены начиная со Средневековья. Это, к примеру, подтверждает и монах Кэнко-Хоси в своем сборнике коротких рассказов, афоризмов, размышлений и суждений «Записки от скуки» (Tsurezuregusa). Страх же перед бакэнэко, хоть и уходящий корнями в столь же далекое прошлое, настоящий бум пережил только в эпоху Токугава. И что примечательно, как раз в то время широкое распространение получили масляные светильники. Тогда-то и родилась эта загадочная связь котов с маслом. Его производили из рыбы, и животные непроизвольно тянулись к нему. Все же в таком масле был тот самый протеин, которого так не хватало в скудном кошачьем рационе. Кошкам обычно перепадали объедки с хозяйского стола, причем в основном растительные, а их явно было недостаточно для выживания плотоядного животного. В ту же эпоху Токугава наблюдается и другое явление – популярность кодан, жанра театрализованного народного представления с единственным исполнителем. Сидя за низким столиком с веером, которым он отбивает четкие ритмы, рассказчик подчеркивает наиболее напряженные драматичные моменты. Легенды о ёкай и, в частности, о бакэнэко стали важной частью репертуара, охватывавшего буквально все – от любовных историй до хроник сражений и распрей между знатными родами и повествований о кровавой мести.
Пожалуй, самой знаменитой историей о бакэнэко является та, в которой фигурирует кот из Сага (Saga no kaibyō). Действие ее происходит в начале XVII века в одноименной провинции на севере Кюсю. Кодан позаимствовал эту историю у двух других театральных жанров, развившихся в эпоху Токугава, – дзёрури и кабуки, сохранив некоторые базовые элементы и свободно переработав все остальное. Целью одного-единственного исполнителя кодана было постоянно удерживать внимание публики.
В кодане под названием «Ночная сакура в Саге» (Saga no yozakura) бакэнэко носит имя Тама. Он жаждет отомстить Мицусигэ Набэсиме, правителю Танго, виновному в вероломном убийстве его хозяина. Тама преследует Мицусигэ, так что в конце концов тот вынужден искать убежища у своего вассала, Хандзаэмона, который как раз устроил праздник в честь любования ночным цветением сакуры. Но этого побега из дома оказалось недостаточно, чтобы укрыться от угроз разъяренного бакэнэко: чудовищный кот-призрак вновь появился, напав на Мицусигэ. Несчастного спас Хандзаэмон: он ранил животное копьем, от чего дьявольский кот обратился в бегство. Спустя короткое время рядом с верандой, окружающей дом Хандзаэмона, нашли череп, при этом мать хозяина дома стала как-то странно себя вести. Без видимой причины она повязала на голову полотенце, ходила с трудом, а в ее речи появились звуки, похожие на мяуканье. Подозревая неладное, Хандзаэмон решил последить за ней по ночам. В версии кодана, которую исполнял сказитель Канда Мацунодзё, сцена диалога сына и матери представлена с частым использованием звукоподражаний, которые являются обязательной и отличительной чертой этого жанра представлений:
«Что с тобой, Хандзаэмон?»
«Матушка, возможно, в нашем доме завелся бакэнэко».
«Нет, такое невозможно».
И все же поведение пожилой женщины оставалось странным. В ту ночь Хандзаэмон тихонько заглянул в комнату матери, но ничего подозрительного не обнаружил.
«Никакого призрака нет, неужели я схожу с ума?»
Однако вскоре у него перехватило дыхание от ужаса. Женщина одним прыжком вскочила с постели, огляделась, быстро шевеля ушами (гидз-гидз), а затем вытащила из комода копченую рыбу и принялась пожирать ее, издавая звуки: «Кру-няо, кру-няо, няяяо». Сразу после этого, «слёк-слёк-слёк», кот принялся слизывать капли масла с бумажного фонаря. Хандзаэмон не мог пошевелиться от страха.
«Что случилось с моей матерью? Что ты сделал с моей матерью?»
Вот теперь все прояснилось. Бакэнэко вновь обрел свой истинный облик и признался в том, что это он съел мать Хандзаэмона. Но когда Хандзаэмон попытался зарубить животное мечом, кот явился ему одновременно в разных местах, сбивая противника с толку. В итоге Хандзаэмон так и не смог нанести решающий удар. Канда Мацунодзё, следуя канонам жанра, завершает свое представление такими словами:
«Успокойся, Хандзаэмон, рано или поздно мы встретимся вновь». А кот, подпрыгнув, протиснулся сквозь деревянные створки оконной рамы и исчез в ночи. Демонический зверь и впредь будет угрожать дому Набэсима, и в свое время мы услышим продолжение этой истории.
Если в данной версии событий акцент делается на страхе и ужасе, то в других присутствует и извечная тема прекрасной, но коварной женщины. И тогда бакэнэко убивает не старую мать вассала, а прекрасную Отойо, любимую наложницу Мицусигэ Набэсимы, и занимает ее место. Ночь за ночью Мицусигэ чахнет, и никто из его советников не может понять причину. К счастью, благодаря проницательности и отваге молодого самурая обман все-таки раскрывается, и зловещий кот, вынужденный явить свою истинную сущность, убегает куда подальше. Существует бесчисленное множество укиё-э, посвященных этому сюжету. Одна из самых известных и наиболее показательных в том, что касается изображения в живописи двойственной природы бакэнэко – это работа Тёхара Тиканобу 1886 года. На ней за спиной Отойо проступает зловещий силуэт огромного кота, что овладел ею, в то время как сидящий неподалеку молодой самурай пытается разоблачить ее истинную природу.
Повествования эти множились, вступали в диалог с изобразительным искусством и театральными постановками. Позднее к процессу подключился и кинематограф, который, кстати, подарил нам актрис, прославившихся именно своими ролями кошек-оборотней бакэнэко. Со временем появилась тенденция вписывать ёкая в исторически обоснованный сюжет. Вот, к примеру, соперничество двух могущественных феодальных кланов Набэсима и Рюдзодзи, боровшихся за контроль над провинцией Хидзэн, позже названной Сага. Кульминация противостояния двух домов совпадает с самым мрачным периодом гражданской войны во второй половине XVI века. Рюдзодзи Таканобу – местный правитель, но влияние его угасает. Иначе обстоят дела у Наосигэ Набэсима, отца того самого Мицусигэ, которому предстоит столкнуться с бакэнэко. Он как раз таки находится на подъеме, главным образом потому, что поддерживает Хидэёси Тоётоми и Иэясу Токугаву. Триумф последнего в начале XVII века – это и триумф клана Набэсима, члены которого становятся даймё княжества Сага и сохранят эту роль, в том числе через боковые ветви, вплоть до Реставрации Мэйдзи.
Символом их власти является замок Сага, который во времена Рюдзодзи представлял собой скорее укрепленную деревню. Именно стараниями Наосигэ и Мицусигэ в период с 1602 по 1611 год это место было превращено в настоящий великий замок. В частности, взяв за основу классические образцы подобных сооружений, они возвели пятиэтажную деревянную главную башню, призванную служить напоминанием о величии клана и обеспечивать безопасность крупнейших японских княжеств. Впоследствии, правда, башня была уничтожена пожаром. Тем не менее замок Сага во многих отношениях нетипичен. Он расположен на равнинной местности, не имеет канонического высокого каменного цоколя, а в качестве основной защиты здесь выступают периметральный вал и очень широкий ров. Замок вновь попадет в хронику даже после окончания эпохи феодализма и утраты подобными сооружениями стратегического значения. В конце XIX века Сага стал эпицентром одного из самых громких эпизодов японской истории. В его стенах столкнулись самураи Кюсю, которые изначально поддерживали ликвидацию феодализма и сёгуната, со сторонниками реставрации императорской власти – фракцией Окубо Тосимити и теми, кто намеревался положить конец привилегиям самураев.
В 1874 году Это Симпэй, занимавший ранее пост министра юстиции, вступил в тяжелый конфликт с правительством. Главной причиной разногласий стало то, что правительство отклонило его предложение о вторжении в Корею. Симпэй вернулся из Токио в родную Сагу и вместе с Симой Ёситакэ, также уроженцем Саги и бывшим губернатором префектуры Акита, организовал восстание. Среди прочего, мятежники решились на штурм замка, где были расположены правительственные учреждения. Окубо Тосимити на это ответил беспощадной жестокостью. Мятеж был подавлен. Особенно страшной оказалась участь самого Это. Его арестовали, предали суду и обезглавили. Но и этого словно бы мало: голову Это выставили на всеобщее обозрение. И не было худшего позора для самурая.
Если связь бакэнэко с масляной лампой является постоянным мотивом, то не менее распространен и сюжет с котом-оборотнем, намотавшим на голову полотенце или платок. Только в данном случае демонический кот ни в кого не превращается, а просто танцует, стоя на задних лапах в таком замысловатом головном уборе, как того требует таинственный ритуал. Однако же взгляд его по-прежнему зловещ, и даже в безобидном, казалось бы, танце, он остается опасным ёкаем.
О да, умение танцевать и петь тоже может оказаться приметой оборотня, о чем свидетельствует одна известная сказка. Версия из провинции Иватэ, под названием «Нэко но ута» («Песня кота»), рассказывает о двух пожилых супругах и их кошке, которую отличают две как минимум тревожные черты: ей уже целых двадцать пять лет и она трехцветная. Однажды вечером, когда старушка осталась одна, кошка решила продемонстрировать ей свои таланты певицы и танцовщицы. Но прежде чем начать выступление в странном головном уборе, кошка предупредила хозяйку о том, что та ни за что и никому не должна рассказывать об увиденном. «А иначе я убью тебя», – сказало животное. Однако женщина все поведала мужу, полагая, что никто ее не слышит.
Но вдруг с потолочной балки раздалось громкое: «мяу!» Это кошка смотрела на них горящими глазами.
– Мне страшно! – произнесла старушка, прячась под стеганым одеялом.
В тот же миг на нее обрушилась разъяренная кошка, вонзилась ей в горло и убила. <…> Старые коты с трехцветной шерстью опасны. Говорят, если позволить им танцевать, они превращаются в чудовищ.
К счастью для кошек, вернее, для их репутации, у бакэнэко есть своего рода противоположность – манэкинэко, кот-талисман, приносящий удачу. Его можно увидеть запечатленным в бесконечных фарфоровых или керамических статуэтках и сувенирах, хотя, стоит признать, этому хвостатому так и не удалось пока полностью восстановить баланс светлых и темных кошачьих сил. Страхи, без сомнения, проникают в сознание людей куда глубже и остаются в нем дольше, нежели надежды. К этому объективному недостатку, связанному с психологией, прибавляется еще один, имеющий отношение к всевластному потреблению. Дело в том, что хоть манэкинэко и укоренен в фольклоре, и даже, в некотором смысле относится к религиозному пространству, образ его будто бы понизился до статуса сувенирного предмета. И пусть предмет этот присутствует в каждом уголке страны, но, по сути, он являет собой сущую безделицу в сравнении с древним архетипом, воплощающим зло. Более того, именно это повсеместное распространение образа манэкинэко во многом играет против него самого. Оно не только обесценивает встречу с котом, приносящим счастье, но и уничтожает его символическое значение.
Ил. 16. Манэкинэко в Готокудзи
Все это, однако, не означает, что у манэкинэко нет благородного и древнего происхождения, ничуть не менее славного, чем у его зловещих собратьев. Легенда о нем, широко известная в Японии, восходит к середине XVII века. В этом повествовании кот представлен существом, способным на верность и на благодарность своему хозяину – беднейшему монаху, присматривающему за полуразрушенным храмом. Кот, в котором, судя по его проницательности, было что-то и от ёкая, сумел добыть для хозяина статус настоятеля храма. Он воспользовался визитом в их края – на западную окраину Эдо – одного из могущественнейших феодалов той эпохи, Наотака Ии. Во время охоты Наотаку застала гроза, и он укрылся под деревом рядом с маленьким храмом бедного монаха. А у входа в храм, спрятавшись от дождя, сидел тот самый кот. Помахивая передней лапкой, он словно бы приглашал гостя подойти поближе. Почему богатый и влиятельный феодал сам не сообразил, что укрыться пусть даже под ветхой храмовой крышей во всех отношениях лучше, чем под деревом, так и осталось загадкой. Впрочем, возможно, так даже лучше. Едва Ии Наотака направился к подзывавшему его коту, как в дерево ударила молния, испепелив его дотла.
Так кот-благодетель вошел в историю. Крохотный храм, благодаря дарам Наотаки Ии, был отремонтирован, украшен, расширен и, разумеется, посвящен кошкам. Он также стал самым почитаемым местом для семьи Ии, о чем свидетельствует множество захоронений членов клана на его территории. Сегодня храм называется Готокудзи (Храм Великого Милосердия), и узнать его нетрудно: у его входа – будто бы целое море из манэкинэко. Они в основном одинаковы: одна фигурка чуть больше, другая чуть меньше, с единственным заметным отличием – у каких-то поднята правая лапа, у иных – левая. Белые, тщательно отполированные, с красным ошейником, на котором висит золотистый колокольчик, символизирующий монету, они безучастно смотрят прямо перед собой, и, кажется, ничто в мире их не волнует.