Го пережило в Японии три исторические эпохи, на протяжении которых оттачивались как инструменты игры, так и ее стратегии. Игра, привезенная из Китая в VIII веке, завоевала расположение при дворе Нары, а затем и Хэйанкё (Киото), став привычным времяпрепровождением высшей аристократии – как мужчин, так и женщин, хотя, учитывая гендерное разделение той эпохи, «смешанная» партия была немыслима. В «Повести о Гэндзи» – романе, который можно читать как энциклопедию придворных обычаев X–XI веков, – мы неоднократно встречаем упоминания партии в го. Первый раз в этом тексте мы встречаемся с го в тот момент, когда главный герой, Гэндзи Блистательный, падкий на новые любовные победы, подглядывает, оставаясь невидимым, за двумя молодыми женщинами, поглощенными игрой. Все это, надо сказать, очень соответствует духу произведения. В «Повести о Гэндзи» описан финал партии, который так или иначе показывает, что игроки не обладают высшим уровнем мастерства и что, по крайней мере, одна из двух женщин не особенно-то и сосредоточена и считает го развлечением, призванным разнообразить скучные дни. Ее компаньонка и вовсе намерена прервать партию: она считает, что игра зашла в тупик, что продолжать ее нет смысла, любые ходы бесполезны и пора подводить итоги. Что же до нашего героя, то главный его интерес, кажется, сосредоточен не на том, чтобы определить, кто из юных дам искуснее, а на том, чтобы оценить их красоту, изящество нарядов и отточенность жестов.

Партия между мужчинами, в свою очередь, описана в одной из последних глав – так называемых глав Удзи. На этот раз играют император и молодой Второй советник из дома Гэндзи. И здесь тоже не создается впечатления, что к игре относятся сколько-нибудь серьезно; она становится поводом, чтобы с дипломатической осторожностью поднять деликатный вопрос: в завуалированной, на первый взгляд непроницаемой игре намеков правитель дает понять о своем желании выдать замуж за собеседника свою дочь. Наконец, более внимательными к игре кажутся две сестры, которые в главе «Бамбуковая река» (Takegawa) оспаривают друг у друга «право собственности» на прекрасное вишневое дерево. Но даже в этом случае мы видим, что в центре внимания находится скорее приз, нежели сама игра. Выходит, нет оснований полагать, что во времена Гэндзи го считалось интеллектуальной задачей или – тем более – искусством: так называемый «Путь го» был еще очень далек от того дня, когда по нему отправятся истинные, одержимые игроки. Даже в живописных версиях – свитках и иллюстрациях, относящихся к сценам игры, все, что касается го, то есть гобан и расстановка камней, предстает как второстепенный элемент. Зритель таких изображений будто бы смотрит на игру глазами Гэндзи, тихонько подсматривающего за тем, как сияют длинные волосы героинь, как их придворные наряды ниспадают, собираясь в нежные складки.

Все меняется в конце XII века, с рождением новой Японии – государства сёгунов. На этом этапе материальная составляющая игры ценится больше, нежели ее символические подтексты. Чтобы как-то представить себе, что понимали под «вещественностью» в те времена, можно обратиться к гравюре Куниёси Утагавы (относящейся, впрочем, к XIX веку и включенной в серию «Зерцало героев нашей страны»). На ней изображен знаменитый воин Сато Тадано́бу: атакованный врагами во время игры в го, он защищается, бросая в них тяжелые гобаны.

Однако го полюбилось не только лишь за эту возможность «нецелевого использования». Игра постепенно входит в жизнь воинов, сопровождает их на поле боя, учит концентрироваться, оценивать силы и намерения противника, защищаться, нападая, и нападать, защищаясь, разрабатывать новые стратегии окружения. Ибо в этом и есть суть го: суметь окружить противника, самому при этом не оказавшись в окружении. Умелый полководец стремится перенести правила и стратегии с игровой доски в реальность. Неслучайно три великих объединителя Японии – Нобунага Ода, который первым пригласил мастера Хонъимбо Сансу в свою ставку в 1582 году, Хидэёси Тоётоми и Иэясу Токугава – были страстными поклонниками го и прилагали усилия для его защиты и развития, хотя, будучи в реальности безжалостными к врагам, возможно, трактовали игру несколько по-своему. Среди утонченных особенностей, какими славится го, – отсутствие цели уничтожить противника, как в шахматах, где побеждает тот, кто убивает вражеского короля, невзирая на собственные потери. Лучшая же партия в го, как утверждают пуристы, – это победа, когда ты всего лишь на одно очко впереди, но при этом твои позиции отстроены так, что они защищены от любых атак соперника. И – самое главное – ты не стремишься захватить все территории противника. Настоящее мастерство – не в жадности и тотальном уничтожении врага, а в точном расчете, контроле и балансе.

В эпоху Токугава го совершенствовалось во всех отношениях – этому способствовали как общая эволюция общества, так и целенаправленная политика сёгуната. Главной целью этой политики была тотальная регламентация го, как, впрочем, и всех остальных сторон жизни японцев. Но в данном случае маниакальная страсть к контролю привела к неожиданно положительным результатам.

Профессионалами го становились те, кто входил в специальную академию, пользовавшуюся государственной поддержкой и финансированием.

И это при том, что параллельно существовали независимые, строго иерархичные школы, чьи основатели оставили неизгладимый след в японской культуре. В их числе – монах Хонъимбо Санса, а также Ригэн Хаяси, Инсэки Иноуэ и Сантэцу Ясуи. Власть и вовсе учредила нечто вроде министерства по делам го – «годокоро», и возглавил его тот, кто и по сей день считается величайшим игроком в истории, – Хонъимбо Санса. Система, призванная служить оплотом стабильности, не выдержала смерти Сансы. Уход мастера породил бесконечную череду интриг и соперничества. Впрочем, именно это противоборство четырех великих школ и стало залогом пылкого изучения тактики и стратегии. Школы эти также обеспечили и сохранение титула мэйдзин (эксперт, мастер), впервые пожалованного Сансе и с тех пор присваиваемого его преемникам пожизненно. Так, с XVII века и до первой половины XX века история го разворачивается как череда эпох, подобных периодам в истории Японии, с той лишь разницей, что они ознаменованы не именем императора, а именем правящего мэйдзина. Согласно этому древнему правилу, последним из мэйдзинов стал как раз таки Сюсай (при рождении – Ясухиса Тамура), который также носил титул Хонъимбо, ибо именно в этой школе сформировался как мастер.

В эпоху мира, ознаменовавшую сёгунат Токугава, профессиональному управлению го сопутствовал и массовый любительский интерес, возраставший по мере укрепления новых «буржуазных» сословий. Игра сделалась неотъемлемой частью повседневности, захватывающим времяпрепровождением, о чем свидетельствуют многие сэнрю – короткие поэтические произведения, повторяющие структуру хайку с их семнадцатисложной метрикой. Получившие популярность в XVIII веке во многом благодаря Хатиэмону Караи, известному под именем Сэнрю, эти стихотворения фокусируются не на природе, как хайку, а на человеческих поступках и бытовых мелочах, делая это зачастую с откровенностью, переходящей в комизм. Естественно, сэнрю не могли обойти вниманием го и то, как эта игра пленяла простых людей.

Другие сэнрю подмечают любопытные житейские детали. К примеру, если муж, вернувшись домой, вдруг приходит в ярость без видимой причины, жена может быть уверена: он проиграл партию в го. Или вот: после игры с другом, которого пригласили в гости, муж просит жену принести саке. И по одному лишь тону его голоса она сразу понимает – выиграл он или проиграл. Порой сэнрю высмеивают и неопытного игрока, который спохватывается лишь после того, как все его камни «уже убиты». Но есть сэнрю и о профессионалах, включая последнего Мэйдзина, главного героя романа Кавабаты: в том тексте сообщается, как увлеченный игрок продолжает обдумывать прошлые и будущие ходы даже в часы отдыха:

Реставрация Мэйдзи и открытие страны Западу нанесли тяжелый удар по го, по крайней мере, по его профессиональной составляющей. Из того, что осталось от феодализма, например, крупный ежегодный турнир в замке Эдо или платные приглашения от различных даймё, «федерация» го черпала основную часть средств к существованию. Традиция на этом этапе стала восприниматься как нечто негативное, до такой степени, что власти даже упразднили академию, основанную Иэясу, а вместе с ней и денежное содержание ее членов. Школы переживали кризис и держались лишь благодаря непререкаемому авторитету великих мастеров, таких как Хонъимбо Сюэй, наставник Сюсая. Лишь некоторое время спустя, в надежде вновь создать стабильную организацию – как в финансовом плане, так и с точки зрения доверия со стороны ее членов, – вмешался щедрый и свободомыслящий меценат, основав в 1924 году Нихон Ки-ин, Японскую ассоциацию го. Им оказался Киситиро Окура, наследник дзайбацу, носившего его имя, президент Imperial Hotel в Хибии – одного из знаковых зданий Токио первых лет прошлого века. В послевоенное время он открыл сеть отелей «Окура», которые и по сей день считаются одними из самых престижных в Японии. Так наступили новые времена, запустив процесс трансформации мира го – подспудный, почти незаметный на каждом отдельном этапе, но уже неудержимый. Именно этот процесс и описан в романе Кавабаты, показан изнутри, что особенно ценно, предлагая читателю целостное видение, где факты разбавлены чувствами и страстями главных героев.

В начале прошлого века го, можно сказать, вступило в полосу забвения, и, выйдя из нее, утратило былую яркость своих ритуалов. Отныне его все реже воспринимали как средство духовного восхождения, как символ и в то же время воплощение тайных принципов, что позволяют и даже предписывают проводить параллели между мастером, выверяющим победный ход, и монахом, стремящимся к просветлению. Кавабата показывает, как тот, прежний мир рушится на глазах, и виной тому в том числе война на Тихом океане. Меняется и сама тональность бытия: все становится приземленнее, осязаемее, обыденнее, хотя писатель и не исключает надежды на новое Возрождение. В самой манере осмыслять современность и скорбеть о ней проявляется различие Кавабаты с западным писателем Германом Гессе. В те же самые годы Гессе постигал суть го через призму своего западно-христианского философского мировоззрения, а также и через серьезный интерес к востоковедению. И если Кавабата уходит в ностальгическую рефлексию, предпочитая элегические тона драматическим, фиксируя чувства, а не ход мысли, то Гессе в «Игре в бисер» размышляет об общественной роли культуры и долге интеллектуала, используя метафору игры, что предстает мистической интерпретацией го.

Как и в го, ее цель – создание связей, но не между камнями (или бисером), а между самыми абстрактными формами художественного выражения и знания – прежде всего, музыкой и математикой.

Между событиями, описанными в «Мастере игры в го», свидетелем которых Кавабата выступил в качестве корреспондента газеты Tokyo Nichinichi, и моментом публикации романа (1951) прошло тринадцать лет. То были трагические годы, которые полностью изменили как облик, так и душу Японии. Писатель, конечно же, сполна испытал на себе их влияние, и потому в его тексте можно разглядеть параллели между уходом в прошлое традиционного го и судьбой самой Японии – страны, сокрушенной военным поражением и американской оккупацией, что принесла с собой не только новый миропорядок, но и совершенно иную культуру. Впрочем, повествование полностью лишено политических отсылок. Речь идет лишь об игре, о той самой партии и о том, что происходит вокруг нее. Чем не доказательство и подтверждение того, что го – отдельный, самодостаточный мир? На самом же деле нет. И это всего лишь иллюзия, самообман. Чтобы понять это, достаточно вспомнить, что партия, ход которой является смыслообразующим элементом романа, была организована – в рамках распространенной в то время практики – газетой. И цель у этой газеты была одна: продать как можно больше экземпляров. Более того, оба игрока согласились участвовать и подписали обязательные контракты лишь потому, что гонорар был достаточно внушительным. Мастера го позволили журналистам раскрутить это событие, превратив сугубо коммерческую операцию в выдающуюся историю.

На самом деле, вокруг той партии сложилось много обстоятельств, которые и позволили – если здесь вообще уместно это заезженное определение – признать ее исторической и увидеть в ней предвестие поворотного момента в судьбе го. Еще более сложные и запутанные сюжеты привели к тому, что в последующие годы, вплоть до нашего времени, го породило стольких мастеров и страстных любителей. Эволюция игры затронула и те аспекты, которые Кавабата, кажется, отказывается принимать в расчет: ее распространение по всему миру и закат той «японской исключительности», что с такой гордостью отстаивает Кавабата на страницах своего романа – как перед западными народами, так и перед китайцами.

В этой прихотливой череде событий проступает образ Нихон Ки-ин, оставшегося воплощением стабильности и преемственности. Мы пришли в новую штаб-квартиру в районе Итигая (прежнее здание было разрушено американскими бомбардировками в 1945 году), чтобы посмотреть на турнир. Это были соревнования низшего ранга для юных игроков, проходившие в просторном зале на первом этаже. Говорят, что после многолетнего растущего безразличия молодого поколения к го тенденция переломилась благодаря появлению в 2003 году сёнэн-манги «Хикару но го», где юного главного героя по имени Хикару вдохновляет на путь мастерства дух учителя эпохи Хэйан, покончившего с собой после того, как его ложно обвинили в жульничестве.

Колоссальный успех был, конечно же, обусловлен сюжетом, напоминающим роман воспитания с изрядной долей очарования игры го. В залах Нихон Ки-ин, за стеллажами, ломящимися от книг по игровой технике, выстроились безупречные ряды столов с гобанами и шахматными часами, а по бокам – кресла для игроков. Вся обстановка казалась оформленной на западный манер: не было ни татами, чтобы сидеть, скрестив ноги, ни драгоценных гобанов ручной работы. Правда, один такой – дорогой – мы все-таки обнаружили в представительской комнате на первом этаже Нихон Ки-ин, предназначенной для самых важных партий. Там, помимо прекрасного гобана традиционного типа, в нише-токономе висела каллиграфия Кавабаты, давшая название самому залу – «Югэн-но ма»: «Глубинная тайна», или, в более поэтичном переводе, «Сокровенная глубина». Слово «югэн» заключает в себе целую философскую концепцию, которую можно определить как «сумрак, что предстоит рассеять». В эпоху Средневековья этот концепт стал одной из основ эстетики. Чтобы полностью настроить сознание на волну золотого века го, Нихон Ки-ин явно не хватает татами, замененных светло-голубым ковром, будто из детской комнаты в американском городке.

Ил. 15. Женский турнир в го