Если, выйдя из дома, житель Токио почувствует, что на улице как-то резко похолодало, и пожалеет о том, что не надел шарф, если вдруг поднимается колючий ветер, то вполне вероятно, что рано или поздно этот озябший токиец найдет окошко меж высоких зданий и взглянет на горизонт – проверить, не видна ли Фудзи. Да, есть одно условие: все это непременно должно происходить зимним утром. Исключения, конечно, бывают, но они очень редкие. И вот, при благоприятных атмосферных условиях, Фудзи, что находится в сотне километров по прямой, покажется невероятно близкой. Одиноко, горделиво она возвышается над грядой холмов перед ней. Над хребтом Хаконе. И не верится, что в любой миг гора может исчезнуть, поглощенная смогом индустриализации, из‑за которого количество дней, когда Фудзи по-настоящему видно за городскими крышами, теперь сократилось до минимума.

На старинных гравюрах укиё-э постоянное присутствие Фудзи в повседневных пейзажах – это не просто умелый прием для увеличения продаж. Возможно, в те времена все и вправду обстояло именно так. В конце концов, тогда ведь не было той паутины из проводов, что сегодня обрамляет едва ли не каждую токийскую улицу. И хоть этот современный образ города уже сделался чем-то привычным и обжился в памяти нескольких поколений, бесконечные провода определенно не красят Токио. Тому, кто стоит на тротуаре, желая полюбоваться Фудзи, кажется, будто эти провода тянутся к самой горе, стремясь заключить ее в свои сети, подобно мифическим змеям, в которых нередко превращаются демоны и даже доброжелательные синтоистские ками. Конечно, есть нехитрый способ сменить картинку: достаточно подняться на смотровую площадку небоскреба, или прокатиться на колесе обозрения Одайба, или, может, просто выглянуть из западного окна на высоком этаже, чтобы эта паутина осталась где-то далеко внизу.

Ил. 13. Вид на Фудзи с окраины Токио

Впрочем, подъем на шестисотметровую высоту Tokyo Skytree займет немало времени. А в случае с Фудзи дорога каждая минута. Созерцание горы не стоит также откладывать до вечера, когда погода может преподнести неприятный сюрприз и надежда увидеть, как солнце скроется за вершиной горы, обернется разочарованием. Туман победит все и вся, и там, где утром, окутанный белым свечением, на фоне лазурного неба сиял древний вулкан, на закате вы увидите в лучшем случае бесформенное серое пятно, а скорее всего – не увидите ничего. И если верить преданию, что Фудзи возникла за одну ночь на бескрайней равнине, почему бы не допустить, что она может исчезнуть столь же стремительно?

Образ Фудзиямы наполнен столькими смыслами, что, говоря о Японии, просто невозможно обойти ее стороной. Невозможно избежать ее влияния. Эта гора словно бы повсюду предстает перед тобой или даже под тобой, когда, например, во время рейса пилот слегка отклоняется от курса, чтобы пролететь над ней и показать ее пассажирам. Очертания Фудзиямы «должны» являть собой совершенство. И это истинная правда, если только не увлекаться придумыванием нелепых или даже непочтительных сравнений, подражая маститым писателям и поэтам.

Вот, например, Осаму Дадзай, ниспровергатель канонов, сравнивает Фудзи, глядя на нее из Токио, с рождественским праздничным пирогом. И если мы, выходцы из Италии, последуем его примеру и придумаем свое сравнение, то нам на ум придет пандоро: будто бы усеченная вершина горы вполне соответствует образу веронского десерта, но самое большое сходство с этим рождественским хлебом горе придает снег, спускающийся по ее ровным склонам, словно сахарная пудра. Видит Дадзай в Фудзи и пораженный вражеской торпедой военный корабль, чья корма уже погружается в пучину. Но если придумать нечто из хлебобулочных сравнений нам было еще по силам, то разглядеть в Фудзи хоть что-то, напоминающее судно в беде, мы так и не смогли.

Дадзай пускается в эти сравнения в рассказе под названием «Сто видов Фудзи» (Fugaku hyakkei), возможно, отсылая к хайку великого поэта-странника Басё:

Также в его рассказе можно усмотреть напоминание об одноименных гравюрах Хокусая и Хиросигэ, в немалой степени способствовавших популярности укиё-э. На этот раз автор оставляет свой фирменный трагический тон и даже столь свойственные ему изнурительный эгоцентризм и самобичевание. Обращаясь к сюжету из собственной биографии – долгому пребыванию в 1938 году на горе Мисака, куда он удалился, чтобы спокойно работать, – он забавляется, посмеиваясь над самой прославленной и почитаемой горой Японии. Что ж, это безусловно интересный, хоть и несколько неадекватный взгляд, противоречащий бесчисленным произведениям, воспевающим вулкан. В гипотетическом процессе над Фудзи Дадзай представляет обвинение. Занятно проследить за ходом его мысли, даже если в этих дебатах он играет роль прокурора Гамильтона Бёргера, противостоящего непобедимому адвокату Перри Мэйсону. Поражение неизбежно, однако это не отменяет того, что исходное наблюдение в рассказе Дадзая неоспоримо. Как указывают карты Генерального штаба, угол западно-восточного склона составляет 124 градуса, а северо-южного – 117. Эти тупые углы формируют пологий, ничем не примечательный склон – полную противоположность тому, что делает любую гору притягательной и столь впечатляющей. Можно было бы списать все это на частную точку зрения, но Дадзай-Бёргер знает свое дело. Он взял да вычислил, под каким углом Хиросигэ изобразил склон Фудзи. Угол составил 85 градусов. Танни Бунтё, один из величайших художников и поэтов периода Эдо, сделал почти то же самое: его склон насчитывает 84 градуса. Возможно, в том и был умысел – чтобы силуэт горы казался выразительнее. Что же до Хокусая, тот зашел еще дальше в своем стремлении заострить горные формы. «Он нарисовал Фудзи похожей на Эйфелеву башню», – замечает писатель.

Когда он оказался на горе Мисака, издавна считающейся одним из трех мест, откуда открывается лучший вид на Фудзи, Дадзай сперва восхитился увиденным, но вскоре от восторга не осталось и следа. Слишком уж лубочным, почти фальшивым, показалось ему то, что он увидел из окна своей комнаты: Фудзи с сияющей водной гладью озера Кавагути, а по обеим ее сторонам – две горы пониже, которые будто служат ей свитой. Все это напоминает картину, какие вешают на стенах общественных уборных или используют в качестве театральной декорации. Безыскусная приманка для несведущих туристов. Права была та пожилая дама, что ехала рядом с ним в автобусе до Мисаки: вместо того чтобы поддаться общему восхищению и преклониться перед Фудзи, она предпочла разглядывать маленький желтый цветочек, пробившийся у обочины дороги. Этому цветку нечего было и завидовать великой горе, – заключает Дадзай, и это чем-то напоминает знаменитые строки Кобаяси Иссу, еще одного поэта эпохи Эдо. Как умело он переводит внимание с величественного вулкана на крошечную улитку:

И даже сам Басё может показаться непочтительным, когда пишет:

В действительности же сравнивать очертания Фудзи со ступой, подобной тем, что в старину использовали для растирания листьев маття*, было давней традицией, тогда как появление блохи может служить метафорой безграничных амбиций, таких, какие приписывали, например, Тоётоми Хидэёси, второму из великих объединителей Японии XVI века. Но истолковывать Басё – всегда вызов для читателя.

Каждый путешественник, разумеется, обладает собственным способом «видеть» и ценить Фудзи. Это зависит от его ожиданий, культурного багажа, интересов, настроения в данный момент и, последнее по счету, но не по значению, – от самого способа путешествия. Без сомнения, сегодня путешествие к Фудзи стало комфортнее, нежели в былые времена, когда приблизиться к подножию вулкана можно было лишь ценой немалых усилий, пройдя большое расстояние пешком, как и сделал Басё, позже написав знаменитые строки:

Только вот и современные автобусы – не всегда гарантия легкой поездки. Неудобства настигнут путешественника, стоит тому пропустить стыковку – разумеется, по собственной рассеянности, а не по вине безупречной японской транспортной системы. И тогда – как это случилось с нами – целых три часа на маленьком пляже у озера Сёдзи незадачливый турист вынужден будет ждать последнего автобуса до станции города Фудзи, и за это время уже стемнеет, закроется единственный бар, шумные веселые школьники разойдутся по домам и резко похолодает. Перед тобой по-прежнему высится Фудзи, словно бы растущая из облаков, но требуется определенное усилие, чтобы все еще восхищаться ею и не сожалеть, что не остался в Токио.

Бесспорно, в этом есть и своя прелесть – чувство единства со странниками минувших времен. Они-то не позволили бы себе пасть духом. К тому же в их распоряжении было множество классических поэм – только и делай что вспоминай и размышляй. И среди таких текстов – стихотворение Акахито Ямабэ, включенное в «Манъёсю».

Снег, несомненно, – эффектный визуальный образ, хоть и не столь очевидный, как может показаться, когда речь идет о высокой горе. В зависимости от времени года меняется высота, на которой он лежит. Порой, как сказано в поэме, включенной в «Повесть об Исэ» IX–X веков (Ise monogatari), «снег, что еще не сошел, напоминает пятна на шкурах оленят». Чаще всего граница, отделяющая заснеженный склон от уже покрытого порослью, весьма отчетлива и имеет легкий уклон к северо-востоку. Эта линия создает контраст, который стал уже своеобразным символом горы. Из-за столь явной разницы в цвете, и в самом деле у наблюдающего рождается ощущение, будто снег Фудзи поистине ярче и белее прочих снегов. «Сколько же лет Фудзи собирала этот снег, чтобы ее вершина обрела такую белизну?» – вопрошает безымянный автор дорожных записок «Кайдо́ки» («Вдоль морского пути»), датированных 1223 годом.

Однако и в наши дни случается, что сияние Фудзи словно бы ослепляет, рождая в воображении образ ледяного сталактита. По крайней мере, именно такой видит гору во сне Коко, главная героиня романа «Дитя удачи» (Chōji). В этом тексте, кстати, особенным образом отразилась личность самой писательницы, Цусимы Юко. Коко уверена, что во сне ей привиделась именно Фудзи: она узнает ее необыкновенное, неповторимое сияние. И пусть даже остроконечная форма условного сталактита не имеет ничего общего с реальной горой, героиня все равно считает, что это Фудзи, только в некоем далеком мире, где аномалии в преломлении света искажали очертания.

Тело ее словно было сковано, недвижимо. Коко знала наверняка, что оказалась в далеком древнем времени и что прозрачная гора перед ней – это Фудзи. По форме гора не походила на настоящую Фудзи, но у Коко не было никаких сомнений, что это именно она. Коко думала, что видит гору такой, потому что находится в первозданной эре. Во сне она не могла даже представить другого имени для той прозрачной, той удивительно красивой горы, что высилась в древних временах ее сна. Тело Коко не двигалось. Да она и не желала шевелиться. Слух был будто усыплен покоем – самым чистым, какой когда-либо знало человечество, охватившим ее тело, словно холодная дрожь.

Летом, несмотря на то что вершина кратера находится на высоте 3767 метров над уровнем моря, снег почти полностью исчезает, и это хорошо видно на знаменитой «Красной Фудзи» Хокусая. Бесснежие, безусловно, наносит ущерб ее красоте, но ненадолго: снег скоро вернется, и его возвращение подарит чувство возрождения. Вот почему первый снег на вершине Фудзи занял особое место в коллективном воображении японцев. Это одно из природных явлений, знаменующих неуклонный ход времени, о котором сообщают в газетах, хотя и не с таким же размахом, как о цветении сакуры. Возвращение снега происходит примерно одновременно с осенним равноденствием, тем самым символизируя переход от одного времени года к другому. С присущей ему иронией, Дадзай упоминает об этом, говоря об одном из дней начала осени в «Ста видах Фудзи». Главный герой направляется к автобусной остановке в Кофу, городе неподалеку от Фудзи: он наведывался в дом девушки, с которой его познакомили с целью возможной женитьбы. Идя вместе с ней, юноша спрашивает возможную невесту:

– Как ты думаешь, может, нам еще немного повстречаться, прежде чем решиться?

Этот вопрос, кажется, был некстати.

Она улыбнулась: «Да и так сойдет».

– Но разве у тебя нет ко мне вопросов? – я почувствовал себя невероятно глупо.

– Есть.

О чем бы ни шла речь, я решил, что отвечу ей искренне.

– Снег на Фудзи выпал уже?

Я промолчал.

Более многогранно эту тему раскрывает Ясунари Кавабата в рассказе 1959 года «Первый снег на Фудзи» (Fuji no hatsuyuki). Герои, Дзиро и Утако, любили друг друга в ранней юности, но война разлучила их. И вот, спустя семь или восемь лет, они снова встретились и, сами не зная почему, решили отправиться к Фудзи. Будущее им казалось туманным. Они были растерянны, не зная, стоит ли возобновлять отношения и как, ведь у обоих теперь за плечами тяжелый печальный опыт. Вернувшийся снег становится важным акцентом в первых и последних строках, он будто бы отмечает начало и конец путешествия:

– На Фудзи снег уже. Это ведь снег, да? – спросил Дзиро.

Утако тоже посмотрела на Фудзи из окна поезда.

– Точно. Первый снег.

– Это же не облака, правда? Это именно первый снег? – повторил Дзиро.

И затем в конце рассказа:

– А без облаков сегодня видно самое подножие горы, – сказала Утако.

– Но без облаков этот снег на вершине – какой-то обычный. Ничего особенного.

– Да ну? – засомневалась Утако, как бы случайно коснувшись руки Дзиро. – Может, это потому, что мы видели его вчера? Даже Фудзи, если смотреть на нее слишком долго, теряет свое очарование.

Дзиро понял, что Утако чувствовала приближение разлуки.

Помимо символического значения этих образов, Кавабата показывает нам, что между снегом и облаками существует очевидная связь, и путаница между ними – явление вполне обыденное. Из снега или из облаков, к примеру, сотканы рукава белых одеяний девушек – тех самых, танцующих на вершине горы, о которых писали поэты. В конце концов, облака ничуть не меньше, чем снег, являются частью очарования Фудзи, которая, как и все горы, неудержимо влечет их к себе. Порой над вершиной вулкана формируются причудливые зонтообразные скопления облаков – словно белая, легкая шляпа в лазурном небе. Чаще же облака роятся беспорядочно, в своих внезапных объятиях скрывая то вершину, то склоны горы, делая ее очертания зыбкими, изменчивыми и давая больше простора воображению. Тонко, проницательно изобразил Басё весьма частное явление, когда низкие облака, подобно туману, заволакивают равнину, оставляя взору лишь верхнюю часть горы, так что кажется, будто она вот-вот взмоет в воздух, оторвется от земли.

Стоит сказать, что было у Фудзи в прошлом то, чего нынче нет: тот дым, что неотступно вился над ней после великого извержения 864 года, сильнейшего за всю историю, и что впоследствии, пусть и не часто, все же поднимался над горой – по крайней мере, до последнего извержения, которое началось в декабре 1707‑го и завершилось в январе следующего года, покрыв пеплом Эдо. Довольно быстро этот дым стал литературным топосом. Внимание ему уделил даже один из величайших поэтов Японии – Сайгё: прежде чем принять монашеский постриг, посвятить себя аскезе и провести долгие годы, медитируя в хижине в горах Ёсино, он познал соблазны мирской суеты.

Сайгё жил в XII веке. Именно в этот период с идеей путешествия начинает ассоциироваться путь в окрестности Фудзи. До того времени главная деятельность – политическая и экономическая – разворачивалась вокруг столицы, будь то Нара или Хэйанкё, распространяясь иной раз на недалекий полуостров Кии, где проводились религиозные обряды. Путешествия же, будь они на короткие расстояния или же за море, совершались во многих направлениях. Однако в 1185 году Камакура стал новым политическим и, что важнее, военным центром, альтернативным императорской столице. Дорога, ведущая из Киото к восточному морю, а значит, и в Камакуру (регион Токайдо), пролегает у подножия Фудзи. Именно в те времена она превратилась в главную артерию Японии, притягивавшую путников разного происхождения и достатка. И до сих пор эта дорога не утратила своей роли. Когда же с XVII века, с утверждением власти Токугава, Эдо становится резиденцией третьего сёгуната, значение Токайдо становится еще больше: растет внутренняя торговля, новые черты обретает класс местной «буржуазии», а близ Киото развивается Осака.

В упомянутом дневнике путешественника под названием «По морскому пути» анонимный житель Киото пишет:

Увидев Фудзи, я убедился в словах, которые слышал в столице: она возносится до самых небес и затмевает величием окружающие ее горы. Лишь птицы достигают ее вершины, лишь оленям доступны ее пологие склоны. Людская нога не ступает на ее тропы – она возвышается в одиночестве. Белоснежный покров, подобный головному убору, венчает ее чело, а облака, протянувшиеся, словно пояс, обвивают ее склоны.

Автор дневника стремился обратить свое путешествие в путь духовного восхождения. Так и священная гора, «не принадлежащая миру людей», предстала перед ним воочию – и от одного лишь взгляда на нее душа его погрузилась в экстатическое состояние.

В других анонимных путевых заметках – «Дневнике путешествия на Восток» (Tōkan kikō), созданных всего несколькими годами позже и изложенных столь же изысканной прозой в сопровождении многочисленных стихов, автор также уделяет внимание равнине у подножия вулкана:

Равнина Укисима показалась мне прекраснейшим из всех мест. На севере – подножие Фудзи. С запада на восток до самого горизонта простиралось бескрайнее болото.

Оно походило на зеркало, в котором отражался лазурный силуэт горы. Небо и вода были единым целым.

И хотя речь здесь идет о болотах, но пространства чистой водной глади, должно быть, также были обширны, если безымянный автор, как он пишет в стихотворении танка, видел в них отражение и дыма, что поднимался из кратера к небу, и облаков, играющих с этим дымом. Возможно, те болота не слишком отличались от пяти озер, что ныне украшают Фудзи с севера и чью чистоту так часто воспевают поэты, писатели, художники. Ибо, если со времен Средневековья и произошли перемены в облике горы, то тесная связь с водой осталась неизменной. Пять озер, среди которых есть и поистине крошечные, служат эстетическим завершением образа горы именно потому, что создают весьма впечатляющий союз. Берега этих озер – непременный пункт назначения для пеших прогулок и коротких отпусков, и потому вокруг них образовалась настоящая туристическая инфраструктура, включающая автобус-шаттл до наиболее значимых мест, кафе и даже канатную дорогу, что поднимается к отметке в 1100 метров на горе Кати-Катияма.

Входом в район пяти озер служит городок Кавагути, чье невероятно лазурное озеро, несомненно, является самым красивым (хотя, разумеется, Дадзаю и оно вовсе не нравилось). Каждое из пяти озер дарит открыточный вид на Фудзи, который зависит от расстояния до горы, от точки наблюдения относительно соседних гор, от наличия особого типа растительности, включая и тростниковые заросли, будто бы возвращающие нас к болотам прошлого. Одно из этих озер, Мотосу, дарит тот самый вид, что воспроизведен на банкнотах в тысячу иен. В подходящий час и при нужном ракурсе перевернутое изображение Фудзи, отражающееся в нем, кажется не просто лазурной тенью, а истинным символом, наполненным смыслами.