Идеологический полиморфизм Яэ не удивляет. Напротив, он роднит ее со многими ключевыми фигурами бакумацу, даже с Рёмой Сакамото – одним из самых любимых исторических персонажей: в Японии его воспринимают как безупречного и бесстрашного героя-универсала, каковым он и предстает в грандиозной статуе, возвышающейся на мысе, что замыкает гавань его родного города Коти. С этого исполинского каменного постамента герой взирает поверх деревьев, вглядывается в грядущее – в безграничные дали океана, наблюдая, как волны разбиваются о скалы в оконечности пляжа Кацурахама. И все же, пожалуй, никто кроме Рёмы Сакамото не давал повода для столь разнообразных трактовок и манипуляций, коими полнятся многочисленные романы, посвященные ему.

Первое из этих произведений, «Лошадь, проделавшая тысячу миль кровью и потом» (Kanketsu senri no koma), датируется 1883 годом. Его автор – Сиран Сакадзаки, журналист и писатель, а также представитель «Движения за свободу и права народа», которое боролось за то, чтобы правящая олигархия периода Мэйдзи приняла либеральную конституцию. Роман Сакадзаки в большей степени политический, нежели исторический; он манипулирует фактами, трактуя и отстаивая идеи, которые цензура однозначно бы не одобрила. А все же он сыграл решающую роль в создании легенды о Рёме как о стороннике демократии в современном ее понимании. В двадцатые годы случился бум романов о Рёме, впрочем, не только романов, но и кинолент. Персонаж по-прежнему чаще всего изображался пацифистом и либералом – в унисон с идеями, распространенными тогда среди левых интеллектуалов, которые стремились к демократизации самого образа императора, рассматривая его, на основе теорий, разработанных Тацукити Минобэ, как «орган» народа, а не государства. Затем, в годы милитаризма, для всех писателей той поры Рёма становится, по сути, основателем японских Военно-морских сил или по меньшей мере самым авторитетным вдохновителем их создания. Разумеется, в империалистическом изводе. Один из авторов, воспевавших в тот период его деяния, – Хироси Хамамото, – в 1941 году заходит дальше прочих, изображая молодого самурая из княжества Тоса как поборника паназиатизма и идеи превращения японского Императорского флота в освободителя Азии от гнета западных держав.

Итак, образ Рёмы превратился в инструмент правительственной пропаганды, но с началом войны на Тихом океане, и особенно после катастрофического итога конфликта, престиж героя пошатнулся. Однако возродил его крупнейший писатель японских исторических романов XX века Рётаро Сиба: в начале 1960‑х он выпустил книгу «Рёма идет» (Ryōma ga yuku). С ним Рёма вновь стал провидцем, провозглашавшим демократию, пацифизм и – учитывая, что он также был основателем импортно-экспортной компании, – открытость международной торговле, которую понимали как двигатель экономического развития. В очередной раз Рёма стал знаменем «проекта» с явным политическим оттенком, в сущности, благосклонно воспринимаемого всеми действующими лицами того периода. Но несмотря на популярность исторических романов, ни одна книга в ту эпоху не могла соперничать с телевидением. Так на «Рёма идет» сначала обратил внимание частный телеканал MBS, а затем, в 1968 году, NHK выпустил тайга-дораму, достигшую наивысших рейтингов.

Считается, что именно эта тайга-дорама, созданная в честь столетней годовщины реставрации Мэйдзи, вдохнула новую жизнь в образ Рёмы, придала ему нечто вроде осязаемости, приблизила к зрителям настолько, что он будто бы переместился из прошлого в современность. Далее последовали полнометражные фильмы о герое, новые романы и повести – в иных, надо сказать, любимца народа свергали с пьедестала. В конце концов, созданы были и бесчисленные манга. В 2010 году NHK вернулась к теме «Рёма-дэн» («История Рёмы»). То был новый подход, с акцентом на идеализме молодых людей, подобных главному герою, так и не узнавшему, что такое старость: Рёма Сакамото не дожил и до тридцати двух лет: его убили меньше чем за месяц до дня рождения. Идеализм в данном случае представлен так же, как жажда жизни, стремление разорвать оковы и освободиться.

Одна из сцен, поясняющих дерзкое, бунтарское бегство Сакамото из своего княжества, что, кстати, приравнивало его к предателю, показывает Рёму в компании сверстников – сыновей самураев низкого ранга, каси, когда на проселочной дороге они сталкиваются с небольшим, но торжественным шествием самураев высокого ранга. Те не только приказывают им посторониться и преклонить колени при их прохождении, согласно действующим правилам, но и потешаются над ними, унижая, заставляя их падать в грязь. Один из друзей Рёмы в ярости хочет ответить обидчикам и отомстить, но герой мыслит масштабнее: перемены должны идти издалека и, главное, далеко увести – до упразднения системы каст и дарования всем равных прав. Единичные порывы не способствуют этому, а лишь замедляют процесс.

Рёма осознавал свою слабость и понимал, что для решительных действий необходимо выждать и улучить подходящий момент. Именно эта его слабость и получает должное внимание, ибо она порождает мысль о том, что современную Японию формировали не великие правители, а обычные люди, разве что обладавшие силой воли и критическим мышлением. Люди, в первую очередь, способные говорить с другими и убеждать их, ведь именно посредничество Рёмы, приведшее к союзу двух враждующих княжеств Сацума и Тёсю, остается его главной заслугой.

Подчеркнуть то, что знатное происхождение не имеет особенного значения, помогает и сама структура дорамы: главному герою здесь противопоставлен своего рода двойник – Ятаро Ивасаки, также историческая личность. Он придает идеологии Рёмы, во многом романтичной и абстрактной, некоторую конкретность. В «Рёма-дэн», во время интервью, которое как раз и берет у него Сиран Сакадзаки, автор первой биографии Рёмы Ятаро рассказывает о своих воспоминаниях, начиная с детских лет. Он земляк и ровесник Рёмы, но происходит из еще более низкого социального слоя: Ятаро – внук самурая, продавшего свой статус из‑за долгов, и, как видно в одной из начальных сцен, еще будучи ребенком, он не смел приближаться к играющим и купающимся сыновьям самураев, пусть и низкого ранга. И в то же время Ятаро стал одним из строителей японского капитализма. В тайга-дораме Сиран Сакадзаки не особенно симпатизирует Ятаро, противопоставляя патриотизм, основанный на деньгах, патриотизму, состоящему лишь из идеалов, который, по его мнению, присущ мышлению и действиям Рёмы. Однако герой из Тосы не столь статичен. Напротив, он впоследствии и сам займется торговлей, и в бурном развитии сюжета станет понятно, что общий экономический интерес японцев и иностранцев после преодоления фазы взаимной вражды сделается своего рода пружиной прогресса. Если из уст Томаса Гловера, самого известного и важного из иностранных купцов, проживавших в Нагасаки, звучат слова похвалы в адрес первых смелых местных промышленников, таких как Ятаро, то развеять любые сомнения в роли бизнеса в современном обществе берется сам Рёма, говорящий своему визави:

Деньги – это фундамент. Построй крупнейшую компанию в этой стране и сделай людей счастливыми. Я не смогу. Эта задача под силу только тебе, Ятаро. Есть то, что должен сделать ты, и то, что должен сделать я.

В «Сказании о Рёме» мы вместе с героем проходим весь путь его жизни, вместе с ним рассуждаем о государстве, радуемся, боимся, надеемся. И в конце присутствуем при его смерти от рук убийц, подосланных сторонниками сёгуната, выступавшего против партии Сацумы и Тёсю, к которой присоединился и клан Тоса. Убийство бессмысленное, учитывая, что сёгунат все равно уже проиграл битву. Но такая гибель вознесла Рёму на высшую ступень японского героизма, на высоту величия поражения.

Впрочем, о поражении как таковом в его случае говорить не приходится: однако то обстоятельство, что он был убит за несколько дней до воплощения его идеалов в реальность, добавляет его смерти трагизма и, как мы сказали, величия, а также работает на его популярность, уступающую, пожалуй, лишь популярности Минамото-но Ёсицунэ – героя, обреченного на гибель, храброго воина и умелого стратега, жившего в XII веке, которому посвятили несколько тайга-дорам. Впрочем, период Бакумацу известен множеством достойных людей, которые были замучены и убиты за свои идеалы, а потому, в понимании японцев, заслуживают не только уважения, но и любви. Почти так же, как Рёма, известен и любим Такамори Сайго, главный герой тайга-дорамы 2018 года «Сэгодон» («Господин Сайго» на кагосимском диалекте), снятой по одноименному роману Марико Хаяси: в восьмидесятые годы она прославилась как автор многочисленных эссе, романов и рассказов, многие из которых были посвящены японским женщинам разных эпох, а также как ведущая крайне успешных программ на телевидении.

Сайго Такамори часто вспоминают как «последнего самурая» Японской империи. В известном голливудском фильме речь именно о нем, хотя он и выведен под другим именем. Мы же «познакомились» с ним поближе во время наших токийских прогулок, проходя под величественной статуей «последнего самурая», установленной в важной локации столицы – на аллее сакуры в парке Уэно, которая в конце марта, во время ханами, становится одним из самых многолюдных мест города. При взгляде на статую видно, что Сайго Такамори был человеком крупного телосложения с круглым лицом, не особенно выразительным и будто бы не сочетающимся с образом воина и государственного мужа. На нем неформальное кимоно; в правой руке он держит поводок собаки, которую вывел на прогулку: в общем-то Такамори мог бы сойти за простого человека, если бы в левой руке он не сжимал рукоятку меча – знак того, что перед нами самурай. Слова, высеченные на постаменте, словно бы подтверждают эту его двойственную природу – героическую и человеческую: нам сообщают, что «заслуги нашего возлюбленного Сайго перед нацией не нуждаются в панегириках, ибо они засвидетельствованы глазами и ушами народа».

В словах на памятнике есть немалая доля истины, ибо Сайго Такамори, несмотря на незнатное происхождение*, все же возглавил победоносный поход княжеств, боровшихся против сёгуната во имя восстановления императорской власти. И среди важнейших этапов этого похода была осада замка Айдзу-Вакамацу. В первые годы периода Мэйдзи Такамори занимал важные правительственные посты, но затем вошел в острый конфликт с правящей олигархией, обвинив ее в том, что она более стремится к личному обогащению, нежели к благоденствию граждан. Его бунт, без сомнения, был моральным протестом, воплощением буси но насакэ – «состраданием воина», что в некотором роде сродни долгу защищать слабых и угнетенных, присущему европейским рыцарям. Он был убежден, что безопасность нации должна оставаться прерогативой самураев и не может быть вверена армии призывников, ведь сама эта армия зиждется на услугах беспринципных торговцев оружием. В итоге герой, одержавший множество побед, по сути, восстал против того, за что сражался, и в 1877 году вновь сумел стать лидером гражданской войны. Однако ему не суждено было избежать сокрушительного поражения, и рассказывают, что, не желая попасть в руки врага живым, он совершил самоубийство.

В действительности же существует множество версий этого эпизода из жизни Сайго Такамори, произошедшего после битвы при Сирояме – одного из переломных моментов в истории Японии: дорамы вновь и вновь предлагают их зрителю, а тот, в свою очередь, не устает их пересматривать. Два сериала – «Сакура Яэ» и «Сэгодон» – два взгляда на одно и то же событие. В «Сакуре Яэ» создатели дорамы слишком, пожалуй, упростили исторический материал: битва здесь предстает как неравный бой между современной армией – солдатами в западной униформе, палящими из пушек – и ратью самураев, готовых к рукопашной атаке, которые гибнут под вражескими пулями. Сайго тоже ранили. Он упал, но поднялся, встал на колени, положил перед собой меч и будто бы приготовился к медитации или молитве; лицо его, безмятежное, но с сосредоточенным взглядом, обрамленное непривычной для него бородой, столь мало похожее на лицо с памятника в Уэно, озарялось светом заходящего солнца. Сайго произнес ставшую знаменитой фразу: «Время пришло». Один из его самых верных спутников, стоя позади, обнажил меч для ритуала. Голос за кадром сообщил: «Спустя десять лет после войны в Айдзу-Вакамацу трагедия повторится, и число жертв превысит десять тысяч. Так люди вновь узнают муки братоубийственной войны». Меч сверкнул – и сцена закончилась.

В «Сэгодоне» этот эпизод представлен несколько иначе. Безусловно, сохранена ситуация военного конфликта: с одной стороны – правительственные войска с пушками и современным обмундированием, с другой – явно более слабые мятежники, главный герой которых с начала и до конца сохраняет боевой дух и чувство единства со своим войском. В то время как в Токио правительство провозглашало, что «Япония, созданная самураями, ныне полностью изменилась», Сайго, не пытаясь даже поднять ружье, бежал навстречу вражеским пулям, пока не пал под выстрелами. Глядя на эту сцену, зрители, даже самые скептично настроенные, неизбежно переходили на сторону «последнего самурая».

Участь Такамори Сайго в некотором смысле совершенна: слава и падение, всеобщее восхищение и презрение – вот яркий пример судьбы, которая избавила героя от, казалось бы, непреодолимой послепобедной рутины. Кроме того, стратегия победителей была невероятно продуманной и даже хитрой: они включили в свою систему власти большое число прежних противников; самых непримиримых из них уничтожили, однако впоследствии их же, уже мертвых, кооптировали. Вот почему политическое изгнание Сайго длилось недолго, и вскоре он был реабилитирован. Двадцать один год спустя после его смерти на холмике в парке Уэно ему воздвигли статую. Говорят, она сразу же стала объектом своего рода паломничества, поддерживаемого в основном теми, кто видел в последнем самурае символ национализма и традиций. Именно поэтому во время оккупации американцы сочли, что целесообразнее будет снести эту статую. Впрочем, в конце концов они передумали: ведь, по сути, не было никаких причин наносить удар по столь любимой японцами фигуре, пусть и несколько неуместно помещенной в пантеон Мэйдзи, учитывая, что Такамори Сайго умер в статусе мятежника.

Ил. 10. Слева направо: Ёсинобу Токугава (последний сёгун), Яэ Ямамото (Сакура Яэ) и Такамори Сайго (Сэгодон)

По этому поводу «Сэгодон» поднимает интересные вопросы в своей заключительной сцене. Действие переносится с поля битвы при Сирояме в парк Уэно, то есть из 1877‑го в 1898 год. Япония уже успокоилась, прежняя ненависть позабылась – во имя прогресса нации. Среди деревьев обустроен партер с аккуратно расставленными стульями, на которых сидят многочисленные сановники и, улыбаясь, аплодируют. Это церемония открытия статуи Такамори Сайго – той самой, хорошо знакомой и нам. Но вот неожиданная развязка: женщина, сидящая в первом ряду, жена Сайго, смотрит на статую с недоверием, а потом вдруг встает и кричит: «Нет, это не он! Этот человек – не мой муж! Это не он!» Создатели сериала словно бы сообщают, что эта статуя стандартизирует и упрощает личность, по крайней мере в глазах современного японца, потенциального зрителя тайга-дорамы, полностью упуская смысл «величия поражения».

Впрочем, столь эмоциональное высказывание супруги Сайго – отметим, третьей и последней – можно интерпретировать и как непосредственно критику памятника, в котором, по ее мнению, отсутствует сходство с реальным человеком. Создатель его, в самом деле, взял за образец – не по небрежности, а потому, что не нашлось ничего более подходящего – портрет, написанный в 1883 году Эдоардо Киоссоне. В свою очередь, лигурийский художник, чья коллекция японских предметов стала основой превосходного музея в Генуе, носящего его имя, сделал все что мог, чтобы портрет был похож на реального Сайго. Но к тому времени самурай уже скончался и единственными людьми, кто мог послужить ориентиром для художника, стали брат и кузен Такамори.

Среди главных героев тайга-дорам, посвященных бакумацу, есть те, о ком по праву можно сказать, что то были герои «величия поражения». Один из них, Исами Кондо, – в центре сериала 2004 года. Это дорама о Синсэнгуми – полиции, созданной сёгуном в 1864 году, чтобы не допустить перехода Киото под контроль сторонников императорской власти, и после конца сёгуната превратившейся в небольшое войско повстанцев, которому было суждено пасть в течение года. Начальные титры «Синсэнгуми» предваряют грозовые тучи, и, конечно, такой выбор заставки не лишен оснований, ибо если время бакумацу – это темная пора японской истории, то кровавая судьба Синсэнгуми – особенно. Кондо, командир этого ополчения, – личность противоречивая. В телевизионной драме он предстает – и, возможно, таким он и был в действительности – поборником тех же идеалов патриотизма и верности согласно заветам бусидо, что и Сайго, хотя и находился на противоположном от него полюсе – как социальном, так и политическом. Кондо руководил политической полицией, то есть исполнял роль, которая едва ли вызывает симпатии. А все же в итоге он стал еще одним героем, отмеченным «величием поражения». Последняя серия – можно сказать, апофеоз его гордости и верности, хотя и не совсем ясно, на кого и на что именно они были направлены – возможно, на того самого Мацудайру Катамори, защитника замка Айдзу-Вакамацу, который, будучи главным советником последнего сёгуна, выступил покровителем создания Синсэнгуми.

После ряда стычек между его людьми и солдатами Тёсю, Сацумы и Тосы, стремившимися очистить Японию от всех противников реставрации Мэйдзи, Кондо укрылся в Нагарэяме, где и был схвачен. В тайга-дораме мы видим его на допросе. Командира Синсэнгуми обвиняют в причастности к убийству Рёмы Сакамото, а он – бесстрастно, спокойно, учтиво, как и подобает настоящему самураю, решительно отрицает это и гневается лишь тогда, когда его обвиняют во лжи. «У нас, в Синсэнгуми, не может быть и речи о подобном гнусном преступлении», – говорит он. Другие убийства – да, это их рук дело, но никогда у тех преступлений не было никаких заказчиков. «Это всегда – лишь мое решение», – заявил он. Допрос сменяется судом, или, вернее, судебным фарсом. Трое судей, призванных решить судьбу командира и не проявивших ни малейшей снисходительности, разъясняют Кондо, что он должен сотрудничать с ними, предав своих товарищей, либо понесет заслуженное наказание. Ему говорят – небезосновательно, хотя и в крайне грубой форме, – что все его покинули и что Токугава, за которых он сражался, повержены, как и сам сёгунат. Но Кондо не отступает ни на шаг. Он знает, что мог бы спастись, уступив, но желает принять на себя всю ярость Сацумы, Тёсю и Тосы, дабы не допустить, чтобы победители обрушили свою месть и на его товарищей, которые тем временем изо всех сил стараются найти пути для политического посредничества и не допустить казни своего командира. Однако все их попытки терпят неудачу. Ненависть врагов и бывших соратников, переметнувшихся во враждебный стан, показана, может, и несколько нарочито, но это необходимо, чтобы оттенить добродетели героя. Все завершается нарастанием драматических сцен и казнью – отсечением головы командира в Итабаси, одном из трех мест свершения наказаний, существовавших в Эдо в период Токугавы. Дорама умалчивает о том, что после казни голову Кондо насадили на пику и выставляли на обозрение в разных районах города.

Не без некоторого напряжения можно вписать в ряды самоотверженных героев, с достоинством принимающих поражение, и Ёсинобу Токугаву, последнего сёгуна.

В 1998 году эту задачу попыталась решить тайга-дорама, снятая по роману, считающемуся наиболее достоверным произведением на данную тему: «Последний сёгун» (Saigo no shōgun), написанному Рётаро Сибой в 1967 году. В дораме не искажаются и не фальсифицируются исторические данные: они лишь переосмысляются, равно как достоинства и недостатки самого героя с чрезвычайно сложной биографией.

Так, автор книги исходит из того, что Ёсинобу, пятнадцатый сёгун из семьи Токугава, уже в первой половине жизни сумел, как мало кто иной, сконцентрировать на себе все надежды японского общества. Затем он сошел со сцены и, проведя несколько лет в положении сродни «домашнему аресту», превратился в богатого пенсионера, живущего словно бы инкогнито, не имеющего особенных амбиций и занятого только личными интересами и спасением того, что осталось от семейного имущества. Его выбор столь же разумен и понятен, сколь безрассудными в своем стремлении к самопожертвованию могут показаться Сайго или Кондо. Однако невольно возникает впечатление, что буря, через которую прошел Ёсинобу и которую он отчасти сам и спровоцировал, была для него чем-то вроде игры или досадной помехи на пути.

Возможно, ключевым моментом его биографии является именно этот переход от славы к безвестности, от первой половины жизни ко второй – та грань, которую столь трудно преступить любому самураю, особенно когда бремя власти заставляет сочетать честь и прагматизм. Сиба Рётаро и следующая его тексту тайга-дорама стремятся показать нам эти превратности судьбы сёгуна. И начинают они с попытки объяснить, почему в юности на Ёсинобу было возложено столько надежд. Все потому, – рассказывают нам, – что он был образован, умен, отважен и искусен во владении оружием. Но главное – он умел очаровывать и был крайне честолюбив. Вот как в разгар бакумацу, исполняя роль опекуна сёгуна и, по сути, являясь главнокомандующим армией, Сиба описывает своего подопечного:

Натура Ёсинобу влекла его к ратным подвигам. Личностью, которую он почитал более всех в ту эпоху, был не Вашингтон – из гражданских, приведший Америку к победе, а Наполеон – великий полководец, сумевший усмирить охваченную хаосом Францию и провести множество победоносных кампаний, тот, кто в конце концов самолично возложил на себя императорскую корону.

Ёсинобу был человеком, можно сказать, двойственным, расчетливым и осмотрительным. Он не стеснялся говорить и провозглашать противоположное тому, что думал. Казалось, сёгун мог сыграть любую роль с профессиональной театральностью – даже в таком принципиальном вопросе, как отношение ко все более предъявляющим претензии иностранным державам: вступить ли в бой, чтобы попытаться изгнать их, или же смириться с их вторжением? Если он и был актером, то актером высшего класса, и он всегда оставался на сцене, не позволяя занавесу опуститься перед ним.

Именно эта чрезмерная склонность к макиавеллизму, а также то, что даже самым верным его вассалам трудно было отличить в нем прозорливого политика от заговорщика, в конечном счете привели к тому, что он, почувствовав неумолимое падение занавеса, отказался от борьбы, даже если это и выглядело как предательство возложенных на него надежд. И конечно же, во благо его репутации не послужило последнее политическое и одновременно военное решение сёгуна – бегство из Осакского замка. Он покинул его накануне самой важной битвы, чтобы вернуться в Эдо и найти выход для себя и своей семьи. Но дело в том, что Ёсинобу – как объясняют нам Сиба Рётаро и историческая дорама – умел видеть то, что другие не видели. Он понял, что мятеж Сацумы, Тёсю и Тосы был смертельно опасен для сёгуната, потому что тот был конструкцией, основанной лишь на договоре верности между самым могущественным даймё и другими феодалами. Если же союз распадался, то рушились экономические, военные и юридические основы сёгуната, а император неминуемо вновь брал на себя роль источника и гаранта национального единства.

Словом, ко всеобщему удивлению – как друзей, так и врагов, – Ёсинобу подчиняется императору. Он отказывается от всей своей власти во имя неизбежного триумфа современности и, вместо того чтобы плыть против течения, позволяет волнам нести себя. Именно в этом и заключается его великая заслуга, то, что окутывает ореолом благородства его поражение: не упорствуя в продолжении бесполезной и проигранной битвы, он не только спас множество человеческих жизней, но и внес вклад в становление Японии – такой, какой мы знаем ее сегодня.