Но могли ли мертвые хоть как-нибудь вернуться к живым? О, могли – и это еще один программный пункт Католической церкви, – но не во плоти, а как души, выпущенные под надзором из чистилища, существование которого, разумеется, отрицалось протестантскими и православными оппонентами. Однако, будучи душами, они все равно оставались под божественной юрисдикцией и уж точно не желали, да и не могли причинять вред живым. Стоило ли тогда предполагать, что это души – проклятые? И если да, то разве Бог позволил бы им покинуть ад? Все это казалось настолько странным, что даже богословы вроде Кальме впадали в ступор:

Если [вампиры] – это души, которым еще предстоит искупить грехи в чистилище и которые нуждаются в молитвах живых, почему они не объяснят своего состояния, не расскажут все как есть? Если же они нечестивцы и проклятые, зачем они являются на землю? Разве можно допустить, что Бог разрешает им возвращаться без причины, без нужды, лишь чтобы терзать собственные семьи и насылать на них смерть?92

По сути, за всеми сомнениями и аргументами скрывалась истинная причина, по которой католическая теология отказывалась принимать исторически сложившуюся веру в вампиров: ей противостояла другая, столь же исторически сформированная и, можно сказать, зеркальная вера в божественных возвращенцев, в чистые души, искупающие грехи в чистилище. По наблюдению одного из критиков, «паписты принимают ложь за истину лишь для того, чтобы поддерживать веру в чистилище. Лютеране же списывают почти все на козни дьявола. А кальвинисты и вовсе смеются над всем, приписывая это ошибкам народного воображения, – вот почему в Голландии нет призраков [Genspenster], в отличие от католических земель»93. Рационализм, который, несмотря ни на что, присутствовал в так называемом «католическом Просвещении», упирался здесь в неспособность подвергнуть сомнению основы собственной вселенной – и материальной, и духовной94. Грубо говоря: все, о чем сообщают не-католики в этом контексте, невозможно, потому что католический «призрак» – истинный, а прочие – вымысел.

Осталось развязать последний, четвертый узел: возмутительное сходство между святыми и вампирами, чьи тела, предположительно, тоже не подвергались тлению95. Это сходство, вне зависимости от полемических намерений, с тревогой отмечали и протестантские критики, которые в последние века наблюдали, как Римская церковь множила признания «чудесного нетления». Их непрестанный рост привел к созданию или, по крайней мере, укреплению идеи о том, что тот, кто удостоился рая, должен (или может) сохранить тело нетронутым96.

Критики понимали, что так было не всегда. В прошлом, как уже говорилось, большинство «святых» останков являли собой просто хорошо сохранившиеся кости. Но даже и они подвергались нападкам Лютера. Однако после Контрреформации паписты пожелали сделать телесную целостность своих святых еще более неоспоримой, все чаще демонстрируя и доказывая, что те прекрасно сохраняют не только скелетные структуры, но и мягкие ткани и гибкие суставы (достаточно вспомнить описания, составленные после осмотра тела святой Терезы Авильской, чей случай стал поистине поворотным моментом). Будто сами тела святых, приняв к сведению ужесточение процедур канонизации, стали разлагаться значительно меньше – чтобы обеспечить то, что в русском случае мы назвали бы «гипервалидацией» доказательств, предъявляемых и себе и другим97.

Таким образом, нетленность тел католических святых сделалась своеобразной «модой». То было явление, которое исключительно редко встречалось в прошлом, но в последние века получило широкое распространение98. По сути, оно стало результатом избирательного внимания, схожего с тем, что двигало охотниками на вампиров: они искали нетленные тела – и находили их. Католики «называют нетление тел чудом, дабы подтвердить авторитет своей религии. Они в самом деле думают, что тела святых всегда остаются нетленными. Именно поэтому они признали такое множество святых, что если бы почитания сподобился каждый из них, то и тысячелетия не хватило бы»99.

Полемика против культа святых и мощей, разумеется, насчитывала уже несколько веков, а насмешки над верой в чудотворность мертвых тел стали общим местом100. Тем не менее вопрос этот вновь обострился из‑за обнаружения якобы нетленных тел вампиров, что побудило одного анонима спросить: уверены ли паписты в сверхъестественном происхождении нетленных останков Франциска Ксаверия или Екатерины Болонской, которыми они так гордятся?101 И почему они канонизировали Яна Непомуцкого, найдя нетленным лишь его язык, тогда как нетленным телам, обнаруженным охотниками на вампиров, выдвигают тысячи возражений?102 Получалось, что нетленность вампира могла поставить под сомнение нетленность святого. Ибо сходство меж ними было поразительным.

Весь этот хаос, полный тревог и переживаний из‑за оживших мертвецов, мог обрушиться на Римскую церковь. Впрочем, она уже давно заняла более осторожную позицию, хотя и не отказывалась от своих принципов. Например, еще в 1678 году Конгрегация обрядов постановила, чтобы медицинская комиссия оценивала не только доказательства, представленные защитниками канонизации, но и контраргументы «адвоката дьявола»103. Это решение косвенно усилило роль экспертного мнения ученых, так что в итоге Екатерина Болонская (несмотря на протестантские насмешки) была канонизирована за два исцеляющих чуда, а не за впечатляющую сохранность тела104.

Устанавливая критерии, по которым исцеления признавались необъяснимыми с естественной точки зрения, то есть сверхъестественными, Церковь явно проявляла решимость. Однако нетленность, как недавно прояснил Брэдфорд А. Були, оставалась предметом изнурительных споров105. Ее уже нельзя было объяснить, как раньше, ссылаясь лишь на «феноменологические» критерии вроде мягкости тканей или гибкости суставов. Ведь тел, в той или иной степени не подвергшихся разложению и сохранивших «подвижность» суставов, было множество106. И они не принадлежали ни святым, ни вампирам107. Похоже, что кардинал Просперо Ламбертини, обладавший богатым опытом в роли «адвоката дьявола», в своем монументальном труде «О беатификации слуг Божьих и канонизации блаженных» (1734–1738) прочно связал семиотику нетленности с подтвержденными добродетелями и – одновременно – с сохранностью тела108. Словно бы говоря: нетленность больше не может сама по себе сделать святого святым, но зато святость его способна повлиять на то, чтобы его тело не разлагалось в могиле. Таким образом, нельзя утверждать априори, является ли сохранность тела сверхъестественной или нет109. Но апостериори, зная, что перед нами человек, посвятивший жизнь Господу, и наблюдая при этом сохранность его тела после смерти, суждение можно вынести с большей уверенностью.

Эта формулировка направляла движение мысли по порочному кругу110. Однако Ламбертини тем самым создавал защитный барьер вокруг нетленности святых: нельзя было, как, например, это происходило на русских землях, выставить хорошо сохранившееся тело без подтвержденной истории (а лишь реконструированной задним числом) и ожидать церковного признания, ибо нетленность в конце концов могла оказаться естественной мумификацией111. Однако, объявив нетление святых не столь легко отличимым от обычной сохранности тел, Ламбертини, сам того не желая, создал первую трещину в системе. Со временем она углубилась, лишив нетленность доказательной силы в процессах канонизации и превратив ее в своего рода «сверхчудесное» явление112. На первый план вышли другие обстоятельства или события, которые с большей уверенностью можно было приписать Божественному вмешательству. Прежде всего – необъяснимые исцеления. Именно чудеса исцеления, в которых Церковь была так уверена, со временем вытеснили все прочие чудеса, особенно в обществе, незаметно для себя впустившем медицинские знания в повседневную жизнь. Они затмили даже сами святые мощи, которые ныне, чтобы напомнить об их былой магии нетления, покрывают силиконом, скрывая хрупкость человеческого тела.