Несмотря на благие намерения, Кальме с его ужасающими историями, которые заглушали богословские размышления, оказал Католической церкви плохую услугу, да еще и в то время, когда Церковь изо всех сил старалась развеять любые подозрения в неловком родстве святых и вампиров. Чтобы понять, как она формулировала свою позицию, можно обратиться к страницам «Диссертации о вампирах» Джузеппе Даванцати, архиепископа Трани80. Эта работа была опубликована посмертно лишь в 1774 году, хотя написана значительно раньше, «когда в 1739 году в Германии вновь стали появляться вампиры. Он, желая удовлетворить любопытство друзей, взялся за сочинение диссертации об этом феномене. Хотя сам Даванцати никогда не стремился к публикации, рукопись быстро разошлась не только по Италии, но и за Альпами»81.
Наука, как тогда считалось, не имела права самостоятельно исследовать свои пределы. Эту эпистемологическую функцию брала на себя теология, которой вменялось определять и охранять границы между естественным и сверхъестественным. По сути, явления могли быть либо естественными, либо сверхъестественными – никаких промежуточных состояний между ними не допускалось, что исключало пространство для претернатурального (особенно в его парацельсианской трактовке как «гиперприроды», отвергаемой теологами)82. Более того, в соответствии с учением Фомы Аквинского, признанным основополагающим на Тридентском соборе, чудо стало пониматься как то, что природа никогда не смогла бы совершить сама. Если во времена Августина оно возвеличивало природу, то теперь превратилось в ее отрицание83. Лишенная возможности «участвовать» в чудесах, природа в католическом мировоззрении утратила свое «волшебство» и загадочность. И потому немыслимо было приписывать ей невероятную способность оживлять мертвецов – таких, как вампиры. Скептицизм в отношении их существования проистекал не столько из сомнений в достоверности свидетельств (как это было у парижских философов), сколько из незыблемости мировоззрения, стремившегося отнять у природы ее чудеса и полностью вверить их в сферу божественного. Однако у данного подхода было и неприятное для Церкви противоречие: если природа, ныне обессиленная, не могла порождать те страшные явления, явно превосходящие ее силы, то и божественным чудом их не назовешь, ведь в таком случае оно было бы на стороне зла и смерти. А в XVIII веке, когда идея чуда, служащего злу, противоречила рациональным и оптимистичным взглядам эпохи, такое казалось уже невозможным84.
После «разоблачения» природы следовало перейти ко второму пункту программы: лишить магии и силы ее специфический объект – мертвые тела. Разумеется, речь шла о телах простых людей, ибо со святыми дело обстояло иначе. Всякая физиологическая связь между жизнью и смертью отрицалась. Однако ненадолго могли сохраняться второстепенные телесные функции, чем и объяснялся, например, «рост» ногтей и волос (на деле, как мы сейчас понимаем, усыхание мягких тканей). Но в отличие от утверждений лютеран, которые симпатизировали парацельсианско-гельмонтовской философии, у католиков душа считалась единой и неделимой85. Раз покинув тело, она уже не могла вернуться86. Пустой плоти оставалось только разлагаться, тем более что теперь даже дьявол не мог вот так просто обрести над ней власть. По крайней мере, на католических кладбищах (хотя обсуждаемые явления там и не происходили). В отличие от Протестантских и Православных церквей Римская заявила свои права и на царство мертвых, не позволяя Сатане вторгаться в «свои» могилы87.
Именно поэтому, когда в Италии (например, в греческих общинах Неаполитанского королевства) в прошлые века случались эпизоды с возвращенцами, наводить порядок вызывали святую инквизицию. Впрочем, о событиях в Силезии и Моравии, где «фабрика вампиров» беспрепятственно расширялась, она, судя по всему, так и не узнала. Яркий пример тому – история «кота из Ларино», обнаруженная Пьерроберто Скарамеллой в архивах Санто-Уффицио. В этом документе свидетельствуется, что карательные эксгумации практиковались в Капитанате и Молизе после переселения туда (с XV века) греков, славян и албанцев. В какой-то момент ситуация сделалась настолько острой, что епископ Ларино Белизарио Бальдовини 23 мая 1560 года написал генеральному комиссару инквизиции в Рим, взывая о помощи: приезжайте, пожалуйста, здесь люди верят в вампиров и раскапывают могилы!
В моей епархии произошло чрезвычайное событие: жители местечка Кампо Марино вскрыли могилы у местной церкви, подняв из земли несколько тел. Они искали труп, в который, по их словам, вселился демон: якобы ночью он выходил из могилы и убивал людей. В качестве особых примет люди называли длинные ногти и отсутствие следов разложения. У этого покойника было прозвище «кот». Среди тел они нашли одно, у которого нижняя часть была целая, а верхняя разложилась, и объявили его тем самым «котом». Жители Кампо Марино вонзили нож в бедро покойника, священники же провели церковный обряд и полили его кипящим маслом. Я возбудил дело против этих людей, все перечисленные факты подтвердились88.
В конце концов инквизиция прибыла на место и запретила эти практики, напомнив, что если мертвым не позволено ходить по земле, то живым запрещено тревожить мертвых и поднимать их из могил. Любопытная деталь: Томмазо Браччини писал, что прозвище «кот» (il gatto или lu gatto), которое жители общины дали покойнику, – это не что иное, как итальянизированное lugat – албанское слово для обозначения ожившего во плоти мертвеца89. Речь шла о греческих вампироподобных существах, о которых сохранились свидетельства и в других частях Неаполитанского королевства90. Однако упоминания о них прекращаются как раз в XVI веке, когда Римская церковь искоренила «нечестивое и варварское суеверие» греков, выкапывавших и сжигавших трупы91. Можно не сомневаться, что два века спустя в Риме не собирались пересматривать давно принятые и устоявшиеся решения: никто не смеет вскрывать могилы. Ни под каким предлогом.