«Я никогда не видел тел совершеннее. Они были подобны пальмам. Кожа их – светлая, розоватая», – писал в 921 году хронист Ахмад ибн Фадлан, посланник багдадского халифа, сопровождавший делегацию к царю волжских булгар. В этих словах он описывал не булгар, а варягов – выходцев из Скандинавии, осевших в землях Киевской Руси, которых он встретил на берегах Волги. «Но еще они – самые нечистые создания на земле», – отмечал он, поражаясь их странным обычаям, особенно погребальным обрядам, что становились тем пышнее, чем выше был статус и богатство усопшего (впрочем, в этом они не отличались от других народов). Однако умерший, о котором шла речь, занимал исключительно высокое положение, поэтому через десять дней после его кончины на берегу реки появился корабль и в центре его воздвигли великолепный шатер, украшенный драгоценными тканями:

Потом они принесли скамью, и поместили ее на корабле и покрыли ее стегаными матрацами, и парчой византийской, и подушками из парчи византийской, и пришла женщина старуха, которую называют ангел смерти… <…> …и вот он не завонял и не изменилось у него ничего, кроме его цвета. Итак, они надели на него шаровары и гетры, и сапоги, и куртку, и хафтан парчевый с пуговицами из золота… И они понесли его, пока не внесли его в ту палатку (кабину), которая (имеется) на корабле, и посадили его на матрац, и подперли его подушками… И принесли хлеба, и мяса, и луку, и бросили его перед ним, и принесли собаку, и разрезали ее на две части, и бросили в корабле. Потом принесли все его оружие и положили его рядом с ним (букв. к его боку). Потом взяли двух лошадей и гоняли их обеих, пока они обе не вспотели. Потом (они) разрезали их обеих мечом и бросили их мясо в корабле…*, 1

Так продолжалось и с другими животными. Но и не только с ними. Те, кто совершал этот странный ритуал, спросили у рабынь, не желает ли кто из них последовать за господином в загробный мир, и одна таки вызвалась. Девушку опоили набидом – хмельным напитком, который готовят специально для таких церемоний, – и склонили к соитию с присутствовавшими при обряде мужчинами. Каждый из них, свершая сей акт, кричал: «Скажи своему господину: „Право же, я сделала это из любви к тебе!“» Затем ее подвели к высокому сооружению, напоминающему дверной проем, и приподняли, чтобы она могла заглянуть внутрь. «Вот я вижу моего отца и мою мать!» – воскликнула она. После ее спустили, но лишь затем, чтобы снова поднять: «Вот все мои умершие родственники сидящие!» – сообщила она во второй раз. Когда же ее подняли в третий раз, в исступлении девушка закричала: «Вот я вижу моего господина сидящим в саду, а сад красив, зелен, и с ним мужи и отроки, и вот он зовет меня, так ведите же к нему!» Ее желание исполнили. Выпив еще глоток того хмельного напитка, она запела. Ибн Фадлан продолжает:

И вот я увидел, что она уже заколебалась и хотела войти в палатку (кабину), но всунула свою голову между ней и кораблем, старуха же схватила ее голову и всунула ее (голову) в палатку (кабину) и вошла вместе с ней (девушкой), а мужи начали ударять деревяшками по щитам, чтобы не был слышен звук ее крика, причем взволновались бы другие девушки, и перестали бы искать смерти вместе со своими господами. Потом вошли в палатку шесть мужей и совокупились все с девушкой. Потом положили ее на бок рядом с ее господином и двое схватили обе ее ноги, двое обе ее руки, и наложила старуха, называемая ангелом смерти, ей вокруг шеи веревку, расходящуюся в противоположные стороны, и дала ее двум (мужам), чтобы они оба тянули ее, и она подошла, держа (в руке) кинжал с широким лезвием, и вот, начала втыкать его между ее ребрами и вынимать его, в то время как оба мужа душили ее веревкой, пока она не умерла.

Ближайший родственник покойного поджег корабль. Пламя взметнулось, и один из варягов обратился к чужеземцу: «Вы, о арабы, глупы!» И пояснил: «Воистину, вы берете самого любимого для вас человека и из вас самого уважаемого вами и бросаете его в прах (землю), и съедают его прах и гнус и черви, а мы сжигаем его во мгновение ока, так что он входит в рай немедленно и тотчас». Тогда я спросил об этом, а он сказал: «По любви господина его к нему (вот) уже послал он ветер, так что он унесет его за час». И вот, действительно, не прошло и часа, как превратился корабль, и дрова, и девушка, и господин в золу, потом в (мельчайший) пепел2.

Сцена, описанная Ибн Фадланом, величественна и ужасна одновременно: современного читателя меньше всего, конечно, волнует судьба умершего вождя, однако же мучительное шествие рабыни к гибели наверняка никого не оставит равнодушным. Кроме того, данный отрывок дает нам понять, что сожжение, практиковавшееся у германцев, кельтов и славян, обеспечивало быстрый и окончательный переход в мир мертвых. Варяг сказал – «за час». Но суть здесь не в точном времени.

Некоторые народы сопротивлялись христианскому обычаю погребения, который воспринимался как навязанный. И с принятием новой традиции ингумации возникло тревожное чувство, будто что-то не завершено, что-то не до конца умерло – там, под землей, среди разлагающихся останков, в ожидании «воскресения», когда тела воссоединятся и войдут в новую эпоху – живых мертвецов3. В хрониках епископа Титмара Мерзебургского упоминается, что эта идея вызывала страх в Вальслебене (в XI веке город был еще славянским и «языческим»). Люди, путаясь в преданиях и традициях, смешивая их, рассказывали, что некоторые из этих «преждевременно воскресших» схватили священника, «поставили перед алтарем и сожгли, обратив в прах»*, 4.

Ситуация, конечно, непростая. «Запутанная сеть символов, связанных с погребальными обрядами, исключает однозначное толкование даже в рамках одной культуры. Значение кремации может быть противоположным в разных обществах и эпохах», – сообщает антрополог Адриано Фаволе5. Но зачем сжигать то, что и так со временем исчезнет? К тому же в обычных условиях выкопать могилу проще, чем кремировать тело. Выбор огня предполагает уверенность в том, что это необходимая мера. Из-за большого количества воды в теле человека кремация требует огромных затрат энергии6. Значит, и ресурсов7. В легендах говорится, что для полного сожжения колдуна Кунце понадобилось двести семнадцать стволов8. Для лучшего горения костры пропитывали смолой или добавляли легковоспламеняющиеся вещества. В «Илиаде» (XXIII, 166–169) Ахилл обкладывает тело Патрокла жиром жертвенных животных – но и этого едва хватает:

В греко-римском мире кремация была привилегией знати. «Редко когда все члены общества удостаиваются одинаковых погребальных обрядов: судьба мертвых зависит от возраста, пола, статуса, места смерти»10. Это касалось и варягов – их вожди попадали в рай «за час», а рабов оставляли непогребенными, на растерзание псам и хищным птицам11. Гастон Башляр в «Психоанализе огня» писал, что люди искали «тотальную смерть» – смерть «без остатка, гарантию того, что мертвый полностью переходит в мир иной»12. Огонь давал такую гарантию13. Но что же было делать людям, когда у них украли живой спасительный огонь?