Обнаружение аномального трупа не всегда было связано с «охотой на вампиров», которой обычно предавались в критические моменты. Иногда это происходило случайно, например во время плановых эксгумаций, когда через определенное количество лет останки переносили в специальные костницы (оссуарии), как это до сих пор делают в некоторых местах94. В таких случаях находка вызывала скорее тревогу, чем панику.

В середине XVII века уже упоминавшийся Франсуа Ришар отметил, что греческие возвращенцы отличались от среднеевропейских, которых обычно хоронили свежими, своей, позволим себе сказать, «выдержанностью»:

На греческих кладбищах есть и другие тела, которые спустя пятнадцать, а иногда двадцать–тридцать лет оказываются раздутыми, как шары, и при падении или перекатывании издают звук, подобный барабанному. Таких называют dupí. Не могу сказать, как или почему это происходит; могу лишь подтвердить: среди греков бытует мнение, что вздутие тела – знак отлучения от церкви. Греческие священники и епископы, произнося анафему, всегда добавляют проклятие: «Да не истлеет твое тело после смерти!» Поэтому, когда даже самый простой священник предает кого-то анафеме, народ впадает в ужас, будто это проклятие исходит от самого патриарха95.

Сначала нетленные мертвецы привлекали внимание живых сами по себе. Затем представление о том, что по их виду можно судить, были ли они отлучены от церкви или нет, породило трепетное ожидание этих эксгумаций – иногда даже преждевременных. В одних случаях ждали из любви, чтобы убедиться, что тело дорогого человека полностью истлело; в других людям не терпелось узреть своего рода «Божий суд», доказывающий, что, например, сосед вовсе не был таким простаком, каким казался. Вот она, жажда посмертных сплетен. К середине XIX века этот обычай уже осуждали: «Ужасным следствием нелепого суеверия является распространенный среди греков Салоник и болгар в европейской части Турции (и, вероятно, на значительно большей территории) обычай выкапывать тела через год после смерти, чтобы по их состоянию судить, попала ли душа в рай или ад»96.

Абсурдные идеи порождают еще более нелепые. Если, как известно, отлученный не разлагается, то почему бы не использовать это знание для разделения праведных и неправедных христиан?97 Например, разместив трупы на дренажной решетке и наблюдая за их изменениями. Внешний вид давал однозначные указания: «Тот, кто проклят, сохраняет только переднюю часть тела. Отлученный выглядит желтоватым, с искривленными пальцами. Черный – значит, проклят архиепископом. Белый – проклят божественными законами»98. Все просто, не так ли? В случае сомнений можно было перезахоронить тело в новую могилу и выждать некоторое время, пока оно не разложится. В случае, когда этого не происходило, отлучение следовало снять99. Но легко догадаться, что, если тело не разлагалось с должной скоростью, огонь мог ускорить процесс100.

Любопытно, что именно греческое внимание к «анафемному» нетлению (а в более секулярные времена – просто «зловещему») со временем изменило представление жителей этого региона о том, как должен выглядеть святой. Если в ранневизантийскую эпоху «нетленность» считалась важным признаком святости, то со временем ее значение уменьшилось – вероятно, чтобы избежать недоразумений. Вместо этого акцент сместился на другие признаки: цвет костей, мироточение и осмогенез (способность источать благоухание)101. Федор Михайлович Достоевский безошибочно запечатлел это в «Братьях Карамазовых»:

Кроткий отец иеромонах Иосиф, библиотекарь, любимец покойного, стал было возражать некоторым из злословников, что «не везде ведь это и так» и что не догмат же какой в православии сия необходимость нетления телес праведников, а лишь мнение, и что в самых даже православных странах, на Афоне например, духом тлетворным не столь смущаются, и не нетление телесное считается там главным признаком прославления спасенных, а цвет костей их, когда телеса их полежат уже многие годы в земле и даже истлеют в ней, «и если обрящутся кости желты, как воск, то вот и главнейший знак, что прославил господь усопшего праведного; если же не желты, а черны обрящутся, то значит не удостоил такого Господь славы, – вот как на Афоне, месте великом, где издревле нерушимо и в светлейшей чистоте сохраняется православие», заключил отец Иосиф102.

Вампир в конечном счете украл у святого нетленность103.

Церковь регулировала эти посмертные метаморфозы, устанавливая, как выразился Томмазо Браччини, «законодательно закрепленную хронологию разложения»104. В ней с маниакальной точностью определялись сроки тления: «На третий день лицо начинает распадаться, покрываясь паутиной; на девятый – разрушается структура тела, и лишь сердце остается нетронутым; к сороковому дню и оно исчезает»105. С разрушением сердца завершалось поглощение тела землей.

Эти сроки танатоморфоза не имели научного обоснования: медицина тогда не особо интересовалась смертью. Они основывались на вере, что разложение отражает переход души в загробный мир, где ее ждали «небесные мытарства» – ступени, которые душа преодолевала, стремясь ввысь, к раю, пока демоны – с крючьями и сетями – пытались утащить ее в бездну106.

Согласно народным (а не церковным) представлениям, на третий день душа, сопровождаемая ангелами, покидала тело. Опять этот «третий день», который мы так часто встречаем в вампирских – да и не только вампирских – историях. Его важность уходит корнями в ближневосточные верования: «Душа три дня оставалась рядом с телом, надеясь вернуться. Лишь когда лицо начинало разлагаться, она оставляла надежду и отправлялась в путь»107. Вспомним и Парацельса, предупреждавшего не оставлять трупы «более трех дней на виселице или колесе» – чтобы не лишить их магических свойств: после этого срока они и вправду становились, по словам Турнефора, «окончательно мертвыми»108.

На девятый день душа отчитывалась за свои деяния, а на сороковой представала перед Богом для первого суда – перед Страшным109. Это движение к стабильности сопровождалось заупокойными службами на 3‑й, 9‑й и 40‑й день. Даже если Церковь официально не признавала медленного перехода души, обряды подталкивали к такому пониманию. Сороковой день был пределом – «метафизическим карантином», как назвала его антрополог Джульет Дю Буле110. После этого никаких оправданий неправильного разложения не принималось (если только покойный не был отлучен, но это уже другая история). Именно через сорок дней выкопали Арнольда Паоле, свистящего вампира из Медведжи, и обнаружили его «целым и невредимым». Видимо, он не только упал с телеги с сеном, но и сорвался с «лестницы в рай». Вряд ли огонь, которым его проводили односельчане, помог ему забраться обратно.