Мрачные мысли и фантазии вновь витали над Лейпцигом, и вместе с уличными вихрями пыли проникали даже в дома теологов, чтобы завладеть умами этих начитанных мужей и вдохновить их на ученые размышления о вампирах. Еще во второй половине XVII века Филипп Рор в своей историко-научной диссертации о жующих мертвецах во всеуслышание предостерегал людей от жестокого произвола Сатаны. Но с тех пор музыка переменилась. И не только потому, что в город прибыл Иоганн Себастьян Бах, каждую неделю сочинявший новую кантату для двух главных церквей. А прежде всего потому, что здесь все громче звучал хор тех, для кого разговоры о бесах, казалось бы, считались неприличными и предосудительными. Католический хор, разумеется. А все ж таки его участников то и дело обвиняли в том, что они повсюду ищут и – находят – чертей. Почему? Ответ очевиден: ради денег и власти. Как трактирщики, они разносили слухи о нечисти, чтобы их позвали изгонять ее своими смехотворными экзорцизмами124. Главным обвинителем католических «охотников за привидениями» выступал лютеранский пастор Михаэль Ранфт. Еще до событий в Медведже он изучил письмо Фромбальда и историю Петара Благоевича из Кисильева (1725). Для Ранфта описанные события были будто бы последними эпизодами давней традиции, а не первыми признаками некой новой посмертной активности, которая с тех пор распространилась среди многих погребенных в Центрально-Восточной Европе. Впрочем, будущее нельзя было предвидеть. И уж тем более нельзя было знать, что Арнольд Паоле заставит европейских интеллектуалов хорошенько задуматься. А посему Ранфт макал перо в чернильницу и писал. Так, уже в 1725 году, задолго до того, как после трагических событий в Медведже окончательно утвердился термин «вампир», Ранфт зафиксировал дискурс об этой новой, доселе невиданной категории возвращенцев.

«О жующих мертвецах в могилах» – так назывался его труд. Название, может, не слишком оригинальное, но содержание было именно таковым. Интересно, что Ранфт интерпретировал Петара Благоевича как типичного нахцерера. И это мнение он сохранил даже в поздних изданиях, одно из которых вышло в конце 1730‑х годов, когда вампир, вырвавшись из газетных страниц, уже обрел таксономическую самостоятельность. И, словно неблагодарный выскочка, забыл о своих корнях (или, по крайней мере, о жующих родственниках)125.

Необходимо было развеять необоснованные слухи. Прежде всего, Ранфт отрицал, что нахцереры издают «хрюкающие» звуки. Все же этот пресловутый sonus porcinus упоминался далеко не во всех свидетельствах, и люди, вероятно, принимали за него обычные подземные шумы: выход скопившегося газа или грохот крышки гроба. Далее следовало прояснить наблюдение, будто мертвецов находили с саваном во рту, в процессе жевания или проглатывания похоронного одеяния. Все просто: скопление ткани в челюстях легко могло стать результатом проникновения и движения ползучих тварей, особенно змей126. Неверным было и утверждение, что беспокойные покойники в основном – женщины. Или что они вызывают чуму. Конечно, эпидемии часто совпадали с периодами вскрытия могил с «ожившими» телами, но это было лишь краткосрочное совпадение: во время мора могильщики постоянно рыли землю на кладбищах, увеличивая шансы случайно обнаружить аномальные трупы. Не нахцереры приносили чуму, а чума распространяла слухи о жующих мертвецах. «Mortuus non mordet» («Мертвый не укусит») – гласит лозунг, развевающийся, словно флаг над кладбищем, на фронтисписе его книги127.

Но даже и все это вместе не значит, что Ранфт отрицал любые посмертные проявления, потому как по-настоящему в его понимании мертвецы кусаются – и еще как! «Вся природа полна сокрытых сил», – заявлял теолог128. Просто для него нахцереры и вампиры были естественным феноменом, а не «дьявольщиной». И к тому же одной из его целей была полемика с католиками. Они, мол, любое странное явление готовы объявить чудом и приписывают божественному вмешательству даже самые периферийные события: «Паписты, без сомнения, сочтут за „божественное чудо“ жевание и пожирание мертвецами саванов в могилах и уж наверняка придумают, какие доктрины доказать этим явлением»129. Здесь он, конечно, преувеличил. Но если отбросить его неприкрытое злорадство, то в чисто феноменологической перспективе способ действия пожирателей саванов (а значит, и вампиров) не так уж отличался от modus vivendi католических святых, чьи тела зачастую оставались нетленными и – значительно реже, но все же – проявляли посмертную активность. Вспомним верование, обсуждавшееся даже среди лютеран: будто святая Екатерина Болонская, то есть аббатиса Катерина Вигри, восседающая на троне (какой ее и сегодня можно увидеть), не только идеально сохранилась, но и отращивала ногти и волосы, которые потом среза́ли для создания реликвий130.

Крайние случаи? Конечно. Но суть «вампирских повествований» оставалась неизменной: главный герой – труп, настолько нетленный, что кажется живым, и его присутствие непременно влияет на общину. Приносит ли этот мертвец добро или зло? Зависит от точки зрения. Но тогда разумно было бы спросить: не имеем ли мы дело с одним и тем же явлением, по-разному трактуемым разными культурными традициями? Что, если жующие ведьмы, вампиры и нахцереры – это и есть святые? Или, точнее, святые – это жующие ведьмы, нахцереры и вампиры?

И почему-то никаких сомнений не вызывает то, что со временем католики дали бы достойный ответ. Ну а пока Ранфт доказывал, что материя обладает собственной жизнью, вегетативной системой и даже чувствительностью, легко объясняя этим нетленность тел, а также рост ногтей и волос. И бороды. Да что там – и новой кожи. Отсюда, кстати, и посмертные эрекции, вроде той, какую у Петара Благоевича наблюдал Фромбальд, постыдившийся написать об этом прямо. Мир, по Ранфту, был окутан «атмосферой», обеспечивающей «связность всей природы [totius naturae cohaerentia]». Ту самую, что соединяла все со всем. И именно здесь он пускался в объяснения, уходящие корнями в теории Парацельса – Гельмонта, звучавшие, впрочем, вполне привычно для оккультизма той эпохи, где идея «двойника», способного совершать действия на расстоянии, считалась данностью. Ведь вампир – это всего лишь нахцерер под другим именем, и на живых влияло не что иное, как его фантасмагорическая эманация.

Будто сон мертвецов нарушался кошмарами, которые покидали могилы и улетали в «атмосферу». Туда, где они встречали живых.