Феи существуют, и еще как!109 Помимо того, что человек обладает телом, смертным духом астрального происхождения и бессмертной душой, Парацельс готов был поклясться: природа кишит другими созданиями – лишь с телом и духом, но без души110. Они не были потомками Адама и иногда играли с людьми злые шутки, но порой влюблялись в них и решали жить вместе. Прямо как в сказках. «Их жилища бывают четырех видов, соответственно стихиям: в воде, в воздухе, в земле и в огне, – пояснял он. – В воде живут нимфы, в воздухе – сильфиды, в земле – пигмеи, в огне – саламандры»111. Эти существа могли носить и другие имена, признавал велеречивый алхимик. И космос, по своему обыкновению, он населял бесчисленными и изменчивыми сущностями, будто одержимый идеей не оставить человека наедине с самим собой. Или, по крайней мере, не бросить материю, из которой тот состоит, на произвольное бытование и смерть.

Волшебный мир Парацельса, принимающий всех и вся, вплетал множество мифологических традиций Центральной и Северной Европы в свою сложнейшую, а порой противоречивую философско-мистическую систему. В этом отношении он оказался бесценным источником сведений о верованиях и обычаях, которые иначе вряд ли обрели бы литературный облик. Сюда же относится, например, и внимание к силе, заключенной в телах юношей, приговоренных к смерти. Но, пожалуй, все это характерно для германского мира в целом, верившего в природные силы, которым традиционно приписывали человекоподобные черты. Среди представителей таких сил – например, гномы (другое название пигмеев), которых шахтеры – будь то работники отца Лютера или отца самого Парацельса, – трудившиеся в рудниках Фуггеров, неустанно задабривали, чтобы те не обрушили на них своды подземных галерей. А еще среди сил природы – все те «живые субстанции – и не люди, и не духи, и не животные, но, так сказать, нечто среднее между ними»112. Персонажи, которых Церковь – католическая ли, протестантская или православная – считала несуществующими или, в лучшем случае, демонами113. Стало быть, их следовало избегать.

Сильфиды, нимфы, великаны и прочие «фантастические существа» были весьма проказливы. Но они и усердно трудились, помогая созданию «гомункула» – алхимического человека: еще одного «промежуточного» существа из мифического мира Парацельса. И способны они были на это, потому что и сами являлись, в некотором роде, гомункулами. Будучи инструментами Бога, они и рождались посредством алхимического искусства. «Потому склонность к этому искусству у них врожденная; они ни у кого ему не учатся, но, напротив, у них следует учиться». Выходит, общаясь с такими существами, человек мог постичь «тайные и сокрытые знания», включая то, как создать человека sine femina, sine coitu (без женщины, без соития). Дело, кстати, «отнюдь не противное алхимии и природе»114. И Парацельс (или те, кто писал под его именем) утверждал, что может воспроизвести такой опыт в своей лаборатории115. И вот как:

Мужское семя оставляют гнить в конском навозе до высшей степени разложения сорок дней или более, пока оно не станет живым и подвижным, что легко заметить. Затем оно обретает подобие человека, но остается прозрачным. Если же потом питать его арканумом* человеческой крови сорок недель… то родится настоящий живой младенец <…> но куда меньше обычного. Мы назовем его гомункулом116.

Долгое время историки литературы обсуждали средневековые источники Парацельса и влияние его идей на поколения писателей – от Гёте до Мэри Шелли и далее117. Но здесь важно подчеркнуть веру швейцарского врача в активную роль семени, способного вбирать силы вселенной (как мумиё, вампирские могилы и пр.). Но если же оно лишено духовного начала, например из‑за противоестественного соития и попадания в неподходящий сосуд, то родится чудовище. Парацельс (и это уже точно он, а не его последователи) считал, что создания таких порочных плодов следует избегать даже ценой кастрации118.

Более того, существа, подобные гомункулам, могли возникать из силы воображения. Таков был инкуб – не бесплотный призрак, а материальная духовная сущность, способная действовать в физическом мире119. Получается, если верить Парацельсу, инкубы существовали на самом деле, вроде германских Alpen или Alben (слово, родственное «эльфу», в современном немецком превратилось в Alptraum («кошмар»))120. Для Парацельса эти создания – порождения сумрачного воображения, существа, созданные тьмой, чья цель – мучить спящих.

Стоит ли принимать все это за чистую монету? Все же в утверждениях Парацельса трудно найти последовательность: любое явление у него могло быть и собой, и в то же время своей противоположностью. Он отвергал не только учение Аристотеля, но и его основу – логику, которая, как считалось, настолько одержима доказательствами, что уводила от опыта и истины. Именно поэтому Парацельс проповедовал философию вне логики121. А заодно – астрономию без математики, анатомию без физики и алхимию как искусство, то есть интуитивное вдохновение122. Так среди последователей Парацельса (и даже самых поверхностных) распространилось убеждение, что вампиры тоже принадлежат к этому «срединному царству», к той самой coincidentia oppositorum (единству противоположностей), к пространству между жизнью и смертью, материей и духом, человеческим и не-человеческим, сном и явью123. Философия Парацельса (и тех, кто писал под его именем) была пленительна не потому, что давала ответ на каждый вопрос. Но потому, что предлагала множество противоречивых ответов на один вопрос. И все они – одновременно верные.