Со временем у натуралистического подхода к ордалиям проявилось еще одно преимущество. Статус, весьма далекий от чуда, сделал эти кровоточащие раны на теле убитых явлением более приемлемым и совместимым с теологическим, медико-философским и правовым сознанием Северной и Центральной Европы, особенно в протестантских землях после Реформации, когда многие стали скептически относиться к католической вере в чудесное: «Обращаться к сверхъестественным причинам для объяснения естественных, но непонятных процессов – все равно что из невежества закрывать книгу природы, открытую нам Богом»41. Именно в регионах, подвергшихся влиянию Реформации, практика ордалий особенным образом распространилась (или, по крайней мере, сохранилась). Здесь, где божественное вмешательство в создание чудес считалось чем-то архаичным, кровь мертвых часто описывали как «естественно» кипящую от ярости при виде убийц, ведь «в каждую рану вложен окровавленный язык»42.

Однако полностью исключать чудесную природу подобных кровоточений не спешили. Более того, в склонности (или нежелании) видеть в этом чудо можно усмотреть этнорелигиозный раскол в трактовках явления. Со своей стороны, католики, опиравшиеся на римскую правовую традицию, чаще сомневались в этом обычае с недоказанным обоснованием. А если и принимали его (как во Франции), то склонялись к чудесному объяснению: мол, Бог действовал напрямую43.

Точно так же, напрямую, Он действовал и в случаях временных воскрешений детей, умерших до крещения. Церковная доктрина осуждала такие «воскрешения», однако же народная культура их принимала. Показательно, что святилища «временного воскрешения» – святилища, где можно было крестить ожившего на мгновение ребенка, – продолжали работать в католических регионах, тогда как в протестантских их быстро упразднили44. Стоит добавить, что временные воскрешения по своим проявлениям могли быть похожи на кровоточения из ран. Об этом свидетельствует английский писатель Томас Норт, совершивший в 1555 году путешествие по Италии и пересекший Альпы: «Прибыв в церковь около четырех часов дня, я увидел мертвого младенца, лежащего на доске перед образом Мадонны, и старуху, которая молилась над ним, держа зажженную сальную свечу и поднос с зернами и травами – дар Богородице. Я спросил ее по-французски, что она делает. Женщина ответила, что ребенок этот родился мертвым и она пытается вернуть его к жизни или хотя бы добиться кровоточения. И так они молятся до пятнадцати дней, пока труп не начнет разлагаться. Если кровь появляется – даже и без возвращения жизни, – ребенка крестят; если нет – бросают в реку»45.

Логика такова: когда человек умирает, он просто умирает, и мелкие посмертные явления естественны и не стоят внимания. Но если же происходит нечто исключительное, следует говорить о чуде воскрешения или о чем-то подобном ему. Однако решать это могла только Церковь (или те, кто действовал от ее имени) и только после богословской экспертизы.

«Таково мнение большинства католических авторов, ведь так им легче отстаивать свою веру в то, что время чудес еще не закончилось», – заявлял врач Джон Уэбстер46. Для папистов такие явления были либо естественными, либо чудесными (сверхъестественными в строгом смысле). Потому как природа в их понимании, куда более «сдержанная», чем в парацельсовских фантазиях, не могла совершить такое. Tertium non datur – третьего не дано: иными словами, промежуточный порядок причинности, где действовали бы оккультные силы магического происхождения, был немыслим47.

Вывод из этого таков, что для католиков единственными подлинными явлениями посмертной жизни на земле могли считаться лишь те, что исходили от мощей святых и безгрешных людей, от их тел, которые никогда и не умирали благодаря praesentia и potentia, дарованным им Богом48. По-настоящему вечно живой кровью была только кровь Христа. Или, в крайнем случае, опосредованно – кровь мучеников, следовавших Его примеру. Среди них – святой Ианнуарий, чье знаменитое чудо в описаниях Нового времени сводилось к тому, что «застывшая кровь начинает вскипать [incipit effervescere] и бурлить [ebullit]», как только к ней приближают реликварий в форме головы самого святого49. И чем дальше отходили от этой сугубо «сотериологической» модели чудес кровотечения, тем сильнее сгущались подозрения Церкви.

По этой же причине позже, когда стали появляться сообщения о вампирах, католический мир испытал ужас непонимания перед феноменом посмертной активности трупов, якобы действующих прямо из могилы. Если бы подобное и в самом деле происходило, это означало бы настоящее чудо воскрешения. А такое, разумеется, не имело бы смысла, поскольку это было бы resurrectio imperfecta (несовершенное воскрешение), ибо и смерть тогда не считалась бы окончательной. Более того, это было бы чудо, служащее злу (in ordine ad malum)50. Как можно допустить, что Бог воскрешает мертвых или поручает дьяволу делать это – да еще и ради того, чтобы вредить живым?51