Место действия: за морем. По ту сторону Ла-Манша. Там, где розы ведут войну, пронзая друг друга шипами, острыми как мечи. В строках из шекспировского «Ричарда III» скорбно движется погребальная процессия Генриха VI. Леди Анна, вдова Эдуарда, сына убитого короля, останавливает шествие: и плачет она, и проклинает вероломного убийцу супруга и его отца. А после просит продолжить путь. Но тут вперед выступает уродливый герцог Глостер, виновник трагедии. И процессия с гробом снова останавливается.

Далее происходит нечто необычайное, что сама Анна, потрясенная, описывает так:

«Противоестественное» истечение крови или, вернее, ее вспенивание у трупа в присутствии убийцы – это топос, встречающийся в произведениях и куда более древних2. Однако перед нами не просто литературный вымысел: практика устраивать встречу убийцы с убитым в ожидании реакции в теле покойного была относительно распространена, и, хотя ее доказательная ценность, понятное дело, спорная, все же результаты таких «встреч» учитывались в расследованиях убийств вплоть до Нового времени3. На латыни, которой пользовались юристы и медики, это называлось cruentatio (круентация) – от cruor, «пролитая кровь»4.

Трудно точно сказать, когда именно возник такой обычай. Согласно одним из источников, первое упоминание о его судебном использовании относится к X веку. И это рассказ об убийстве Дуффа, короля Шотландии. Однако стоит иметь в виду, что записана эта история была несколькими столетиями позже и наверняка дошла до нас в измененном виде5. Вот почему к этому тексту следует относиться с большой осторожностью. Как показал Ален Буро, достоверных свидетельств по поводу круентации, относящихся к периоду ранее конца XIII века, не существует, тогда как после этого времени дискуссии на данную тему странным образом умножились6.

Изменения в теологическом мышлении, безусловно, повлияли на интерес ученых к данному вопросу. Но с историко-антропологической точки зрения внимание к «живой» крови подпитывалось и новыми представлениями в коллективном сознании. Христос теперь прославлялся как patiens в своей человеческой и страдающей ипостаси: он более не был triumphans, как в византийской традиции. И, можно сказать, именно поэтому его изображения стали приобретать – по крайней мере, в Западной Европе – более реалистичные и кровавые черты7. В те же века наблюдался всплеск евхаристических чудес, которые, казалось, поддерживали современные им дискуссии о пресуществлении и связанном с ним празднике Тела Христова (Corpus Domini)8.

Дополняли картину находки «живых» реликвий Спасителя9 или останков мучеников, таких как святой Ианнуарий, епископ Беневентский, чья кровь, становясь жидкой и горячей в определенных обстоятельствах, «озаряет Неаполь» (по имеющимся данным, с 1389 года)10. По странному совпадению, именно к этому году относится самое раннее из дошедших до нас свидетельств о Туринской плащанице11.

Как молодое вино в чане, «священная материя» бурлила уже несколько веков. Особенно кровь12. В мистическом воображении позднего Средневековья она затмила другие, более «нежные» жидкости – воду, молоко и масло, некогда преобладавшие даже в видениях, связанных с ранами13. Как отмечает Кэролайн Уокер Байнум, «хотя в византийской традиции уже были истории о кровоточащих образах, именно видение Петра Дамиани (около 1060 года) считается первым случаем, когда человек пил кровь из распятия»14. Да, кровь пили – и не на Балканах, а в Италии.

Петр Дамиани, впрочем, был не единственным, кто заявлял о пережитом опыте «мистической гематофагии». Эти истории, помимо их духовного значения, показывают, насколько привычным в те времена было взаимодействие с чужой кровью – даже на гастрономическом уровне15. Сейчас такое у нас вызывает гримасу отвращения (например, когда в кондитерской нам рассказывают, как готовят сангвиначчо – кровяной пудинг). Оставаясь же в рамках итальянского Средневековья, вспомним Екатерину Сиенскую, которая однажды, чтобы преодолеть пределы телесных ощущений, выпила гной из гангренозной груди умирающей женщины. И получила за это награду:

Следующей ночью, пока она молилась, пред ней явился Спаситель и Господь Иисус Христос с пятью священными ранами на теле <…> Он положил правую руку на ее девичью шею, притянул ее к ране на Своем боку и прошептал: «Пей, дочь моя, из Моего ребра, и душа твоя исполнится такой сладости, что даже тело твое, презревшее себя ради Меня, ощутит блаженство». И тогда она, приблизив уста телесные – но еще более уста души – к священной ране, долго и жадно пила16.

Было ли то видение или сон? Фраза «пока она молилась» склоняет к первому варианту. Но в средневековых текстах зачастую трудно четко отделить одно переживание от другого, да и вряд ли в этом есть смысл17. Важно другое. Хотя контекст здесь сильно отличается от мира суеверных грешников, описанных Бурхардом Вормсским, сцена с пищевой символикой все же напоминает ту самую «дикую трапезу» ведьмы-людоедки, о которой шла речь в предыдущей главе. Да и шабаш прочих «зловредных» колдуний, если судить по показаниям, вырванным инквизиторами, порой мало чем отличался от гастрономической оргии.

Это свидетельство также перекликается с историями, зафиксированными корсиканскими ведунами-маццери. Можно предположить, что в нем описываются переживания, схожие с ночными (или полуночными) видениями «живых вампироидов». Что же объединяет все эти случаи, все эти духовные опыты? «Самый мощный, горький и быстродействующий наркотик – это голод», – отмечает проницательный исследователь человеческой природы Пьеро Кампорези, добавляя, что «западное общество, победив (хотя бы временно победив) голод, разрушило „резервуары снов“, питавших и расширявших сознание. <…> Колеблясь между оцепенением и неврозом, гипнозом и исступлением, бедное общество прошлого погружалось в фантастическую вселенную высокого эмоционального напряжения»18.

Кажется, в обществе, пронизанном насилием и лишениями – даже добровольными (хотя Екатерина и утверждала, что не нуждается в пище, ее изможденное тело, вероятно, твердило об обратном), – бессознательное, так или иначе, выплескивало наружу свои тревоги, стремления и подавленные импульсы. Современному читателю трудно не заметить эротический подтекст в описанной выше сцене, хотя в те времена он, возможно, не осознавался так явно. В столь непростых условиях жизни людям часто снились или мерещились не только сражения или сексуальное насилие, но также и то, что они кого-то поедают или – кто-то поедает их самих. Отчасти такие образы могли быть вызваны муками голода19. Точно так же, с полной уверенностью в реальности происходящего, человек мог вообразить, что пьет чужую кровь или, напротив, что кто-то пьет – его. Окружающая среда, в которой эти истории создавались, пересказывались и осмыслялись, позже упорядочивала хаос переживаний, придавая им значение и смысл.

Уже упомянутый православный монах Марко из Серр, объясняя природу вулколаков как сновидческую, почти по-фрейдистски замечал: «Тот, кто думает о любовных утехах, во сне обнимает предмет своей страсти; тот, кто пылает божественной любовью, видит благочестивые деяния; а ненавидящий своего господина видит плети и темницы. Каждому снится то, что волнует его душу»20. Сны и видения искажали и преувеличивали страхи, желания и физические ощущения, облекая их в символическую форму, требующую толкования. Это не значит, что никто не пил кровь наяву или не обмазывался ею в надежде омолодиться. Например, подобное приписывают венгерской аристократке Эржебет Батори, которую в наше время провозгласили «вампиршей до вампиров» – под провокационным лозунгом «Дракула был женщиной». В XVI–XVII веках она якобы пытала сотни девушек и купалась в их крови, чтобы сохранить молодость. Однако историки сомневаются, были ли обвинения обоснованными или стали результатом заговора – слишком богатой и могущественной была Батори. Слишком многие хотели ее устранить21.

Впрочем, один и тот же сон или видение в разных контекстах могли сделать сновидца и мистиком, и «лжесвятым», и ведьмой, и «живым вампиром»22. Если же человек узнавал во сне других людей (которые, возможно, спокойно спали у себя дома, или уже умерли, или вообще не существовали), то он легко мог решить, что удостоился явления Христа или, наоборот, стал жертвой нападения инкубов, ведьм, вампиров – словом, жертвой дьявольских козней. Расскажите мне ваш тревожный сон, и я скажу, кто посещал вас прошлой ночью.