Терзаемый неведомыми мучительными мыслями, сапожник решил покинуть этот мир и освободиться от страданий. 20 сентября 1591 года он вышел в сад, захватив с собой нож, которым прежде чинил башмаки, и перерезал себе горло. Вот, кажется, и конец истории. Впрочем, так только кажется.

Этот драматический эпизод известен как история «сапожника из Бреслау». Свое название история получила по предполагаемому месту действия – исторической столице Силезии (в настоящее время – польский Вроцлав). И потому именно так мы и будем звать героя этой печальной повести, хотя, судя по недавним архивным исследованиям, имя сапожника – Ганс Опиц, а город, в котором произошло описанное событие, – не Бреслау, а скорее соседний Стжегом1.

Говорили, что сапожник зарезал себя, как козленка. История и в самом деле трагичная: всего пятью днями ранее он крестил свою дочь Едвигу. Увидев тело супруга, Сусанна – жена сапожника – тут же все поняла и осознала весь ужас, в который бы погрузилась семья, узнай люди правду о смерти ее мужа. В те времена к самоубийцам относились не как к тем несчастным, кто попал в трудную ситуацию, чья психика оказалась слишком хрупкой, а как к преступникам, виновным в смертном грехе, как к злодеям, кому уже не дано возможности искупить свою вину. Тот, кто убил себя, запятнал и свою репутацию, и весь свой род. Вот почему вдова сапожника решила, договорившись с сестрами, придумать иную причину смерти супруга – апоплексический удар. Бедняга, по ее словам, упал в обморок и умер, не приходя в сознание. Рану сапожника омыли и закрыли, чтобы никто ее не увидел.

Надо сказать, женщинам мастерски удалось создать легенду и утаить истинную причину смерти – настолько, что сапожника похоронили по обряду в освященной земле, а не в locus peccatorum или где-нибудь на перекрестке за городом. Считалось, что подобные места были под контролем магии и могли уберечь поселение, не пустив в него слепое страшное зло, упокоенное там, зло, насылающее проклятия, град, засуху, неурожай и т. д.2. Что ж, выходит, могила сапожника должна была хранить свою тайну вечно. И кто знает, сколько еще таких могил было сокрыто на кладбище3.

Но на этом история не закончилась. В какой-то момент появился слух. Сначала тихий, робкий, но со временем он становился все громче и громче, пока уже весь город не закричал. О чем? О том, что печально известный сапожник на самом деле покончил с собой. Какими путаными тропами размышлений городские сплетники и болтуны пришли к такому выводу, остается загадкой, ведь, насколько нам известно, при жизни все считали его добрым христианином. Но тот, кто во время прощания с соседом произносил хвалебные речи, теперь обвинял его в самоубийстве. К тому же за время, прошедшее с похорон сапожника, официально не было зарегистрировано никаких явлений, которые могли бы навести на мысль о его посмертном возвращении. С другой стороны, верно и то, что, как только этот страшный слух распространился по городу, чуть ли не каждый житель мог уже припомнить мрачные эпизоды из биографии покойного, то влияние зла, которое после смерти превращало его в настоящего палача4.

О предполагаемом самоубийстве – преступлении против себя, против Бога и общества, преступлении, которому Фома Аквинский отказывал в покаянии5, было сообщено гражданским властям. Те в свою очередь начали расследование и допросили вдову. Вдова же, проявив дерзость характера, вместо того чтобы сознаться в содеянном, осудила доносчиков, называвших ее мужа обманщиком, связанным с темными силами, [pro mago] и – что вообще немыслимо – самоубийцей. Однако именно во время расследования spectrum (так, кстати, по-иному называли и Джуре Грандо), а проще говоря, восставший покойник, принялся являться людям – и днем и ночью. Интересно то, что не сами эти визиты с того света стали причиной вмешательства властей, а скорее шум, который наделал восставший покойник, породив административно-судебный термин «возвращенец»6. В общем, слухи о предполагаемом самоубийстве вызвали коллективную истерию, которая сумела вернуть к жизни того, кто в свое время начисто решил с ней порвать.

Сапожник, надо отметить, представал в облике инкуба – вспомним персонажей из предыдущей главы. Лучше всего подобные сущности описаны в старинном отчете, где они представлены как «эпиалы» (от греч. «прыгать на»), которые, впрочем, не отличаются от инкубов7. Восставшего покойника особенным образом тянуло к тем, кто приходил домой после трудного дня и, измотанный работой, ложился спать. Иногда сапожник казался недвижимым и сидел на краю кровати, будто стесняясь. Но вдруг он бросался на жертву, душил ее, хватал за руки, так что потом оставались синяки. Или же он ничтоже сумняшеся показывался в сумерках у кладбищенских ворот, точно говоря: «Я здесь, придите и заберите меня отсюда»8.

В этой череде потусторонних явлений и назрел протест в обществе. В итоге в одну из ночей сапожника эксгумировали и обнаружили, что его тело выглядит неприлично свежим для покойника. Суставы его были гибкими, не тронутыми трупным окоченением. Про шрам на горле не стоит и говорить: он был алым от свежей крови. Архивные документы свидетельствуют о том, что в это самое время в приходской книге кто-то вычеркнул запись о регистрации смерти и погребения сапожника9. Это похоже на попытку стереть любое упоминание о нем, будто он вовсе не умер. Или умер не по-христиански, а по-дьявольски. И что больше его нет в этой освященной земле. В других реестрах данных об усопших рядом с именами тех, кто подвергся такой же процедуре, как сапожник, написано «устранен» (abgeschaft)10.

Сапожника оставили в открытой могиле на несколько дней. Вернее, ночей. А в светлое время суток он болтался на вилах – это было своего рода публичное унижение, порицание и казнь одновременно. Так он умер еще раз, как и надлежало грешнику вроде него. Убивший себя единожды вновь оказался убитым11. И эта казнь стала настоящим зрелищем для жителей окрестных сел и деревень, которые сотнями стекались поглядеть на преступника12.

Ночью, однако, его запирали в гробу, потому что люди боялись его темной силы. Но все же со временем горожане решились-таки предать его земле, только уже не на кладбище, а в том «позорном месте», где в спешке хоронили казненных преступников13. Так его и погребли, но через некоторое время эксгумировали вновь, потому что видения не прекращались, да и сама вдова на этот раз была уже смертельно напугана. Могилу повторно вскрыли, а сапожника четвертовали и сожгли. После этого ритуала spectrum, как и полагается, больше не появлялся. На этом история закончилась. Но не спешите.

Продолжение у этой драмы все же есть. Едва утихла буря, связанная с восставшим сапожником, как вскоре скончалась и его служанка. В городе заподозрили, что несчастная заразилась от своего хозяина «чем-то вроде магической чесотки [nonnihil magicae scabiei]»14. Это, кстати, вполне объясняет, почему Сусанна скрыла самоубийство супруга. Вина покойного в подобных случаях становилась не индивидуальным бременем, а проклятием, на которое была обречена вся семья. И даже прислуга. Стоит отметить, что, несмотря на принятые меры, мертвая служанка все равно вернулась в виде эпиала. Причем она принимала разные обличья: женщины, курицы, собаки, кошки или козы15. Вот такое затянувшееся окончание этой истории.

Итак, мы имеем простой вопрос и простой же ответ: кем был сапожник из Бреслау – инкубом или вампиром? Скорее всего, и тем и другим, поскольку между этими двумя сущностями не всегда можно провести четкую границу. В свидетельствах он назван общими терминами – spectrum или ephialtes, однако Мартин Вайнрих, записавший показания очевидцев, возможно, этими словами обозначил то, что местные жители называли и понимали иначе. Может, за латинскими терминами Вайнриха скрывалось, помимо прочего, и обвинение сапожника в колдовстве, в том, что он – настоящий посмертный magus.

Неопределенность терминов вполне объяснима. Хотя бы потому, что мифологическим (и теологическим) категориям нужно время, чтобы оформиться и закрепиться в сознании людей. Нужны истории, нарративы, в которых со временем то или иное потустороннее явление вышло бы на первый план и заявило о себе, так сказать, во весь голос. Не обойтись и без рефлексии, что позволила бы понять сущность этих явлений: речь об исследовании, связанном со специализированной областью теологии и других заинтересованных дисциплин, о трудах, в ходе которых были бы классифицированы все представители иного мира – будь они светлые или темные16. Все это можно обозначить, используя удачное выражение Арманна Якобссона, как «таксономию несуществующего». В наши дни через призму подобных явлений мы рассматриваем страхи, надежды, силы и слабости общества, породившего истории о потустороннем17.

Но как же – спросите вы – как же этот сапожник мог быть вампиром, если он не пил кровь? Однако же гематофагия, как ни странно, не являлась существенным элементом идентичности вампироидов18. Многие из них, к примеру в Греции, довольствовались хлебом и вином, с такой жадностью набрасываясь на еду, словно не ели бесконечно долго. Иной раз, когда в доме вдруг пропадали продукты, люди предполагали – среди прочего, – что их мог украсть возвращенец. В конце концов, в человеческом сознании всегда жила идея о причудливых и нередко враждебных существах, обитающих где-то рядом. «Я же принес и положил хлеб на стол! Ну и куда он мог деться? Должно быть, мертвые забрали его!»

Похороненное тело в свежем состоянии, «без единого следа разложения» – нет, такое не могло остаться незамеченным и сразу стало важным элементом идентичности европейских возвращенцев с того света19. В каком-то смысле для нашего нарратива это было идеально: именно наличие трупа превращало инкуба в вампира. До тех пор, пока институции – гражданские ли, церковные – запрещали эксгумацию тел, неведомые гости с того света вынуждены были оставаться инкубами, ночными кошмарами, удушающими во сне. Однако эксгумации проводились все чаще и чаще – поначалу тайно, особенно в изолированных районах, или под напором возмущенного общества, когда властям, по сути, некуда было деваться от требований разгневанных людей и «вопреки даже самым строгим запретам» они позволяли вскрывать могилы с предполагаемыми мучителями. Впрочем, такие практики со временем приобрели официальный характер20.

Стоит признать, что это было не так и трудно – отыскать труп без явных признаков разложения или же слегка раздувшийся и влажный. Подобное обычно бывает в так называемой эмфизематозной фазе, когда из‑за внутреннего давления жидкость проступает наружу через отверстия в теле. Это и придает покойнику своего рода «свежесть». Теперь мы понимаем, что трупы, поднятые из могил, демонстрировали патологоанатомические явления, а не то, что домысливали люди в возбужденном состоянии страха. Итак, можно сказать, что вампира породила слабая административная власть. Или, если взглянуть с другой стороны, большая свобода, допускающая прямой доступ к тому, что местные жители считали злом и причиной несчастий. Проще говоря, он появился на свет благодаря дозволенности вершить свое – частное – правосудие. Там, где нет эксгумаций, нет и вампиров.