С приходом сумерек сердце стучало, будто барабан, под звуки которого творился неистовый танец. Воображение не давало покоя. Темнота всегда пугала, что там говорить. Причина тому – обретшие форму порождения человеческой фантазии. И конечно, сама природа человека. Со времен позднего Средневековья, а именно с ростом дневной активности, усилился процесс, если можно так сказать, ноктюрнизации страха и взращивания никтофобии. Это произошло потому, что если прежде дьявол и его бесчисленная армия не считали нужным дожидаться сумерек для свершения злодеяний, то теперь, когда люди обрели явную социальную и эмоциональную уверенность при дневном свете, когда днем у них появилось больше занятий и возможностей, коварные потусторонние существа сократили свое рабочее время и принялись выходить на промысел исключительно с наступлением темноты. Демонизация ночи – эта бесконечная тема в религиозной литературе – стала, таким образом, ценой, которую пришлось заплатить за освобождение дня34.

Безусловно, в большей степени это относится к Западной Европе, поскольку в представлении людей, которые жили на территориях восточнее той же Австрии, восставшие покойники и прочие подобные персонажи могли появляться и при свете дня. Особенно это касается Греции, где еще с архаического периода момент прихода нечисти в дневное время был ключевым в контексте эпифании35. Память о полуденных демонах, или «демонах меридиана», была еще жива36. Один из них – на радость знатокам жанра – спустя столетия будет упомянут в фильме «Экзорцист» (1973).

Ночное ли, дневное – каким бы ни было то, первоначальное зло, западные сочинители, переосмысляя эпизоды возвращения из мира мертвых, предпочитали ссылаться на ночное время, когда темнота высвобождала свои тайные силы. С другой стороны, нельзя забывать, что «сон в период раннего Нового времени был небезопасным занятием, – отмечает историк христианства Алек Райри, – молитва If I should die before I wake up („И если я умру во сне…“) тревожно напоминает нам об этом. Однако для наших предков то была часть их реальности. Смерть и в самом деле часто наступала ночью – от болезни, от несчастного случая в быту, из‑за пожара, насилия или просто от холода»37. Отсюда и паника пред тем самым ледяным дуновением, что внезапно охватывает лицо и грудь, и становится трудно дышать, и кажется, будто «черная госпожа» уже стоит за плечом.

Это и понятно: в основе всех страхов всегда была она. Именно смерть – серый кардинал мира теней. И за личиной инкубов – тоже, конечно, она. У каждого народа, безусловно, было свое представление о ночном мучителе. Однако «черная госпожа» заправляла всем – в любой стране, на любом континенте. И если говорить, к примеру, об английском ночном кошмаре – nightmare, – то там речь шла о maere, своего рода злом духе, который являлся ночью – night – и взбирался верхом на спящих, неподвижно лежащих в постели, будто те были для него лошадьми38. Французское слово cauchemar обозначало нечто похожее и происходило от голландского mare – тоже мрачного духа, который беззастенчиво проникал в спальни и наваливался на людей, не давая им вдохнуть39. Все эти персонажи – проявления эволюции одного-единственного образа темной силы, олицетворявшей страдания и болезни, известной в германских языках, по крайней мере с IX века, под именем Mahr. Лингвисты склоняются к тому, что источник этой лексемы – в индоевропейском корне -mer, который со временем стал выражать идею смерти (в латыни, к примеру, mors)40.

В славянских языках то же явление известно под названием мара (mara или mora). Венгерская исследовательница Эва Поч отождествляет мару с разрушающей энергией, склонной проявляться внезапно, вызывая чувство беспокойства и угнетения у тех, на кого она направлена. Также она способна принимать облик человека или зверя. В этом, безусловно, есть своя логика: кто бы, глядя в глаза разъяренному зверю, не подумал, что под его личиной может скрываться разумная, злая и непременно темная сила? По преданиям, мара принимала облик волка, собаки, кошки, свиньи, курицы… список включал, пожалуй, всех известных на тот момент животных. Среди балканского населения особенно популярной была версия о том, что чаще всего мара является в виде бабочки. Порхающее крылатое насекомое, преодолевшее путь долгой метаморфозы, уже в греческом мире обозначало свободное движение души, которая, поборов гравитацию, вырвалась из тела и пустилась в вольное странствие41.

Сегодня этот образ кажется нам хотя и многозначным, но в целом легким и поэтичным, однако в те времена бабочка – да еще, к примеру, с пугающей до смерти мертвой головой на груди – могла привести человека в ужас42. Это насекомое считали оборотнем; по смысловой нагрузке оно чем-то напоминало летучую мышь в европейской культуре и – в большей степени – в литературе. Вот так невинного мотылька «насадили на булавку и спрятали под стекло, чтобы он больше не летал»43. Что-то вроде создания дьявольской энтомологической коллекции.

Все эти темные и мрачные видения иной раз посещали людей даже посреди дня. Но – чаще всего – они являлись в мучительных снах. И такие сновидцы испытывали небывалую тревогу: мара, по традиции, погружала своих жертв в неприятные состояния и переживания. Однако раз на раз не приходится: была и в этом явлении столь свойственная природе цикличность, смена тьмы и света. Особенную готовность к взаимодействию с живыми мара проявляла в холодное (и темное) время года. Она имела, даже с позиций лингвистики, отношение к богине зимы, то есть смерти и возрождения, к силе, которая тем или иным образом была связана с водной стихией. Вот, к примеру, как в разных славянских народах зовется эта богиня: Марцанна (польск.), Марена (русск.), Мара (украинск.), Морана (чешск., словенск., сербск. и хорватск.), Морена (словацк., македонск.) или Мора (болгарск.)44. И даже в наши дни сохранился обычай: ранней весной куклу в виде этого божества поджигают и либо еще горящую, либо уже превращенную в пепел (зависит от региона) бросают в воду, чаще всего – в ручей или пруд. Будто бы сон, морок, смерть, недомогание и зима – выходцы из одной деспотичной семьи. А то и вовсе являются проявлениями одной и той же силы. Слова «ночь» и «зима» были в каком-то смысле синонимами, и если кто-то говорил о страшной «ночной» истории, то уж она непременно была и «зимней».

Но вернемся к маре. Достойное потомство оставила эта госпожа. Со временем произошла трансформация образа темной богини, и он, можно сказать, распался на множество единичных персонифицированных объектов. Иными словами, путем партеногенеза мара породила в обыденном сознании более конкретных протагонистов, которые получили валашское название морои (moroi (муж.), moroaicā (жен.)). То были покойники, вернувшиеся из царства мертвых, чтобы завладеть снами живых (зачастую – своих же родственников) и принести им болезни и смерть45. Аналогичный процесс очеловечивания потомков мары происходил и в Хорватии, где можно было даже родиться марой46. В Греции в период Средних веков мара превратилась в ночное (живое или нет – трудно сказать) волосатое существо, ответственное не только за кошмары во снах, но и за детские болезни47. Итак, вот она, мара – болезнь (morbus – лат.) и смерть (mors – лат.).

И если столь страшными были ее «дары», то, получается, морои являли собой воплощение зла? Однако в таком виде вопрос звучит некорректно. До вмешательства Церкви представление о добре и зле как о моральной системе, которая не существует вне теологии, не было фундаментальным. Понимание добра и зла строилось на том, что является могущественным, а что нет. Таким образом, в нашем случае важно то, что морои обладали необычайной силой. Здоровье, жизнь и смерть, по сути, зависели от неких сущностей, которых больные, казалось, без сомнений опознавали и называли причиной своих несчастий. Такая у них была самодиагностика. Среди этих сущностей был и змеу (zmeu) – своего рода летающий дракон, с которым также связывали болезни и чувство сдавленности в груди48.

Выходит, морой появлялся у постели больного. Однако видел его только сам этот больной – во время сна. Естественным образом, в обществе, понемногу учившемся с настороженностью относиться к подобным явлениям, говорили, что такие видения настигают «ипохондриков», которые совершают насилие над собой, пытаясь не заснуть и не столкнуться с ночными гостями с того света: «И я видел тех, кто с горькими слезами на глазах рассказывал мне о мучениях, какие они испытывают во сне, и потому эти люди решили ни в коем случае больше не спать, чтобы избежать кошмарных, странных видений»49.

А что, если в нашем случае речь о неких галлюцинациях? Иные медики однозначно отвечают «да», связывая подобные состояния с последствием отравления50. Среди прочих причин называют интоксикацию, которую могло вызвать употребление мяса скота, зараженного чумой51. Также в этом ряду упоминаются психотропные вещества, такие как опиум или дурман обыкновенный (Datura stramonium), известный под названием «трава ведьм», – один из основных ингредиентов «квакерского порошка», или «порошка обращения». Это было мучнистое вещество, которое, по словам свидетелей, некоторые мистические религиозные группы предлагали неофитам, чтобы вызвать у тех состояние, близкое к экстазу, часто сопровождаемое видениями, а также чтобы побудить их придерживаться своего нового вероучения52.

Впрочем, все это требует доказательств. И для полноты исследования было бы неплохо представить описание того, что происходило во время страшных видений. На самом деле такое свидетельство у нас есть. Правда, это не «интервью с вампиром», но тоже кое-что интересное – интервью с жертвой вампира, записанное гамбургским военным хирургом Георгом Талларом во время инспекции, проведенной им в 1753 году в Банате, Валахии и Трансильвании. «Мы приезжали к больным, которые подверглись нападению кровососов, – отмечает Таллар, явно переводя местный термин moroi, – и задавали им одинаковые вопросы:

Как долго вы прикованы к постели?

– Два-три дня.

– Что вас беспокоит?

У меня болит сердце.

– А где находится сердце?

Тогда они указывали на область желудка и кишечника.

– Вы спали?

Да, больные спали нормально, но в Кэлате некоторые отвечали, что, когда они пытались заснуть, появлялся морой (кровосос).

– Как он выглядит и кто он?

– Это мертвый мужчина.

– Это мертвая женщина.

– И что же делает этот морой?

– Он стоит передо мной или в углу.

– Присутствует ли он здесь сейчас, когда мы с вами разговариваем?

– Нет.

Иные утверждали, что видели мороя, а также прочие галлюцинации и во время сна, и во время бодрствования, особенно это касалось тех, у кого была лихорадка. Однако большинство больных, пребывавших в более ясном сознании, уверяли, что ничего не видели»53.

Эти возвращенцы смертельно опасны, но не особенно агрессивны. Можно даже сказать, застенчивы. Стоят себе в углу и терпеливо ждут. Точно музейные смотрители, которые за несколько минут до закрытия фиксируют свой взгляд где-то на стене в 20 сантиметрах от ваших глаз и, теребя карманные часы, громко сглатывают. Мол, время пришло.

«Обычный уход из жизни, частный смертельный случай не вызывает удивления, даже если смерть и оказалась внезапной», – объясняет Филипп Арьес54. Морои, казалось, больше всего проявляли себя в роли антропоморфных символических представлений об уже предрешенной судьбе. Они воплощали собой предчувствие конца. Нечто схожее с тихими тенями родственников или персонифицированной «госпожой смертью» с серпом в руке, которые, по преданию, являлись умирающим в других странах Европы. Были еще варианты с хором ангелов и святыми. Также к тем, кто готовился почить в Господе, приходили Иисус Христос и Богородица: излучая свет, они присутствовали при исходе праведников, чья жизнь была отмечена святостью и чья душа теперь стремилась в лучший мир55. Только вот приходили возвышенные гости не в ветхие и убогие хижины, а в дома получше. Вообще обитатели рая предпочитали спускаться в мир земной (пусть даже и в некоем мистическом воображении) в присутствии нескольких (желательно – многих) религиозных деятелей и верующих людей, готовых стать свидетелями чуда. А если же кто-то умирает в одиночестве и, возможно, даже без покаяния и таинств, то такому несчастному предстанут разве что пресловутые морои да летающие драконы. Впрочем, и эта нечисть, и святые являются истинными действующими лицами театра бытия, в котором, особенно в момент ухода из жизни, человек – всего лишь статист.