Джуре был неутомим. Он питал особую склонность к плотскому союзу со своими жертвами – дело, по сути, обычное в традиционных рассказах о призраках и тому подобных явлениях. Однако эта его особенность покажется горожанам – тем самым читателям газет и журналов – настолько непристойной, что вскоре и вовсе о ней перестанут упоминать. И только во второй половине XVIII века тема плотских отношений живого человека и нежити вновь возникнет в «готических» литературных текстах. Но к тому времени вампир – кем бы он ни был – как, например, в случае с «Ленорой» Готфрида Августа Бюргера (1773) или «Коринфской невестой» Иоганна Вольфганга Гёте (1797) – был в значительной степени социально облагорожен. А также, что несколько неестественно, эротизирован. Другими словами, образ вампира, окутанный пеленой загробного тумана, воплощал саму идею смерти, а никак не ее тошнотворную материальную сторону10.
В 1672 году, во времена Джуре, все было иначе: если восставший из могилы возжелал лечь с супругой, то бедная женщина могла быть уверена, что в ее постели окажется одичавший мужнин труп, опухший от крови, со свисающими лоскутами кожи и отвалившимися ногтями, которому вздумалось согреться о ее тело. Слюнявый зомби, как спустя несколько веков научит нас называть подобных существ голливудское кино. И потому в XVII веке такое свидание никто бы не счел романтичным.
Но даже когда с характеристиками вампиров более-менее определились, чудовищных смертей от телесного контакта с полными страсти покойниками не убавилось11. Конечно, sans dire, все эти существа были мужского пола. Вампиршам – во всяком случае, в начале этой саги – права убивать во время соития не давали12. Да и если взглянуть на историю в целом, то мы увидим, что в единичных эпизодах хроник и в административных документах потусторонние существа женского пола, названные восставшими покойницами, везде, кроме областей Германии и части Румынии, ведут себя более чем скромно и даже не вздумали бы столь непристойно проявлять себя. Можно сказать, что миф, который уже на тот момент предполагал именно мужские фигуры такого рода, в каком-то смысле поглотил вампирскую историю.
Со своей стороны, господа, возвращавшиеся из мира мертвых, – даже под неустанным гневом живых с пиками и кольями в руках, – все же могли выпустить пар в посмертном либертинизме. Так было, к примеру, с персонажем, известным под звучащим на немецкий манер именем Михаэль Каспарек, о котором в XVIII–XIX веках была создана целая серия литературных текстов, дополненных гравюрами с его изображением на коне. Он был жителем венгерского Лубло (ныне – Стара-Любовня в Словакии) и умер в 1718 году. Хотя вообще-то умереть ему довелось не единожды: жертвы уже покойного Михаэля узнали его, обезглавили и предали огню, отчего он стонал и извивался13. Однако и это его не остановило: страстные желания Михаэля не знали преград, и, несмотря ни на что, он приходил к своей жене и даже «зачал ребенка, хотя при его жизни у них детей не было. Он также оплодотворил еще четырех девушек, что установили в ходе судебной экспертизы»14.
Вопрос, действительно ли покойный вступал в интимные отношения с живыми, остается открытым. Ведь вместо него вполне мог действовать некий блудник из преисподней15. Не зря иезуитский теолог Мартин Дельрио отмечал, что «демоны способны приобретать облик умерших», то есть вселяться в их тела, оживляя их точно марионеток, или «создавать самих себя из воздуха и других земных элементов так, что живым кажется, будто те состоят из плоти»16. Оживший труп или надевший маску дьявол? Никому не известно. Простые люди склонялись к первой версии, богословы – ко второй. Но все это казалось столь запутанным, столь неопределенным, что каждая из сторон готова была принять аргументы другой.
«Живые» мертвецы, бродившие в поисках спящих людей, напоминают нам об эпизоде христианизации более ранних мифологических фигур, которых в языческие времена называли «сильванами», «фавнами» и т. д. и о которых, только уже именуя их «суккубами» и «инкубами», теологи бесконечно рассказывали сказки17. Первые были демонами, принимавшими женские черты, чтобы cubare (лежать) sub (под) мужчинами. Вторые – мужеподобные или даже звероподобные существа, воплощавшие собой силы ночи, ложились на (in) своих жертв: чаще всего на женщин, хотя, бывало, и на мужчин18. Эти случаи описывались как половой акт, порождающий состояние тревоги и дискомфорта у тех, кого мучили ночные демоны. Сегодня мы бы сказали, что подобные состояния могут быть вызваны разными причинами – от ночного апноэ или гипопноэ (жертвы часто сообщали, что спят на спине) до несварения желудка и просто страшных снов19.
Приведем лишь один пример: кошмарные видения могли стать результатом того неприятного опыта, который современная наука называет «сонный паралич» – состояние, возникающее в начале или конце REM-фазы сна, когда субъект все еще временно парализован и не может двигаться. То есть тело его пребывает во сне, однако сознание уже бодрствует, по крайней мере частично. Поэтому он может испытывать зрительные, слуховые и тактильные галлюцинации, связанные с чувством страха и даже отчаяния20. У человека в таком состоянии нередко возникает ощущение полета и одновременно нехватки воздуха. Иногда появляется уверенность, что кто-то – как правило, страшный, незнакомый, враждебный – находится рядом. В некоторых случаях переживающему опыт сонного паралича «кажется, будто его зовут по имени, или же он слышит неразборчивый, но однозначно зловещий шепот»21. Такие явления, безусловно, могут навести на мысли о «зазывающих» оживших покойниках, подобных тем, о каких сообщается в начале этой главы. Однако людям, утверждавшим, что их душили во сне, нелишним было бы задаться вопросом: «Кто или что овладело мной и не давало мне пошевелиться?»22 Возможно, именно сонный паралич и похожие явления, которые, как показали недавние исследования, чаще всего возникают во время стресса, могли лежать в основе распространенного во многих культурах мира поверья о зловещих сущностях, удушающих людей во сне23.
Как бы то ни было, для теологов того времени самая пикантная проблема возникала именно тогда, когда один и тот же демон сначала ложился под мужчину, забирая его семя, а затем – на женщину, обманывая ее и являясь в образе законного супруга. Несчастной жертве он отдавал свою влажную добычу, впрочем уже остывшую, как не преминули заметить в трактатах по демонологии. В таком случае, по распространенному в те времена мнению, дамы могли забеременеть от мужчин, которых они никогда и не встречали24.
Немного похоже на то, что случилось с жертвами этого ненасытного Михаэля Каспарека. Или со вдовой гайдука, который, вернувшись из могилы, «лег с женой, и все у них было точно как при жизни, за исключением того, что семя его оказалось очень холодным»25. Вот что по этому поводу после некоторого анализа говорится в устаревшем ныне, но часто цитируемом трактате XV века «Молот ведьм» («Malleus Maleficarum»):
И в наши дни имеются очевидцы поступков и слов ведьм, которые действительно совершали то, о чем здесь у нас была речь. Поэтому мы утверждаем: 1) Демоны творят скверные плотские действия не из наслаждения, но из желания запятнать душу и тело тех, кому они служат инкубами и суккубами. 2) В результате этих действий женщины в действительности зачинают и рождают в том случае, если демонам удается подать человеческое семя в соответствующее место женского тела, где до этого уже имелась подходящая для зачатия масса. Демоны собирают также семя животных для своих скверных целей. 3) При подобном зачатии демонам дана возможность лишь местного перемещения семени, а не самого оплодотворения. Это последнее стоит вне власти демона или принятой им на себя личины тела. Оплодотворяющая сила исходит от того, у кого демон взял семя. Отсюда вытекает, что рожденное дитя не является ребенком демона, а ребенком человека*, 26.
Все это – иллюстрация ars demonstrandi*, – которая подтверждает, насколько широко в христианском мире распространена была вера в инкубов и суккубов, пусть даже она и сопровождалась сотнями сомнений и вопросов. И удивительно, как после столетий размышлений, после научных открытий некоторые просвещенные люди продолжали всерьез обсуждать эту проблему, хотя и предполагая иной раз, что подобные ночные состояния носят физиологический характер и как-то связаны с внутренними гуморами и тем, что пары́, производимые ими, находят некое препятствие при выходе из организма, отчего появляются галлюцинации и чувство сдавленности в груди27.
И все-таки теории, как видно, эволюционировали. Впрочем, вполне можно предположить и то, что к вере в похотливого возвращенца с того света прибегали в надежде оградить себя от ответственности за нежелательную беременность. В истории о Джуре Грандо в одном из абзацев отмечено:
Эти простодушные крестьяне верят даже в то, что такие странствующие стригои пробираются ночью в постель к их женам и спят с ними, хотя их благоверные ни слова о том не сообщают. Я же, напротив, подозреваю, что это сами женщины, а особенно молодые и красивые вдовы нередко бывают одержимы призраками – причем вполне себе реальными, во плоти. И не только по ночам, но и в самый разгар дня28.
Подобное сомнение вполне оправданно. Бесспорно и то, что некоторые женщины могли использовать веру в ночных странников, чтобы объяснить нежелательную беременность, вызванную изнасилованием: зачастую в те времена, как ни парадоксально, проще было признать рождение ребенка от мертвого человека, чем рассказывать, что случилось на самом деле, оправдываться и выставлять себя жертвой живого насильника. Так что, если называть вещи своими именами, история о невоздержанности Михаэля Каспарека, возможно, оправдала многие «интересные положения», которые в противном случае повлекли бы для всех причастных куда более серьезные последствия29.
Разумеется, мы рассуждаем в целом, не называя ни конкретных имен, ни событий. Тем не менее данное предположение связано с тем, что в Центральной и Восточной Европе повсеместно – и порой отдельно от теологических и научных изысканий – жила вера в возможность рождения ребенка от ожившего покойника или некоего духа в человекоподобном обличье, а иной раз в форме змеи или дракона30. Люди полагали, что подобный злой дух также был причиной выкидышей или тех родов, которые тогда называли «страшным разрешением от бремени», имея в виду рождение детей с теми или иными физическими недостатками31.
В ходу было представление о том, что союз с мертвецом или мифологическим существом мог привести к рождению, казалось бы, «человеческих» особей. В сербском языке, например, где для образования фамилий чаще всего используется суффикс -ич, рожденный от вампира мог бы зваться Вампирович32. Цыгане же называли такого ребенка «дампиром» – от слова албанского происхождения, которое изначально, вероятнее всего, и обозначало вампира. И вот он, полукровка с очаровательной улыбкой, в ХX веке заново открытый комиксами, литературой и сериальной фантастикой, был обречен расти и жить в условиях определенной маргинальности. Однако у него был дар видеть то, что недоступно зрению других. Он мог узнать настоящего вампира, отличить его от простых людей, даже если тот как следует замаскировался. Обнаруженного злодея, конечно, предстояло уничтожить. Способы ликвидации вампиров мы в деталях рассмотрим позже. Выходит, если человек рождался от союза жизни и смерти, он и сам наполовину являлся вампиром и неплохо разбирался в темной стороне бытия. Именно поэтому в самых сложных случаях дампира умоляли помочь и изгнать силы тьмы. В такой момент он – ничтожный из ничтожных – становился королем мира33.