Петар не встретил на смертном пути нужных рассказчиков, а вот Арнольд встретил – и добился успеха. Но все же не стоит недооценивать и другие элементы, которые усиливали устрашающую достоверность рапорта Флюкингера. Это был официальный отчет – visum et repertum («при осмотре установлено»), как его называли по судебному обычаю. Весьма сложный для своего времени текст, в котором, помимо прочего, сообщалось о вскрытии за вскрытием и состоянии более чем десятка трупов. С докладом Фромбальда было иначе: по большей части его текст воспринимали как робкий крик души служащего, столкнувшегося с драматичной ситуацией, которая на самом деле была скорее театрально-эпатажной, чем по-настоящему тревожной. Можно было в его эмоциональном отчете заподозрить даже интонации человека с завышенной самооценкой, поскольку Фромбальд, не будучи врачом, рассуждал об отсутствии разложения. И если уж говорить прямо, на страницах его доклада речь идет о Петере Плого-что-то-там с отвалившимся носом – о каком-то странном покойнике, поднятом из-под земли в неведомой глуши, где люди вполне могли сохранять странные и бессмысленные обряды. И даже сам добрый Господь, занятый покровительством западному христианству, не прочь был бы переложить часть ответственности за эти глухие земли на дьявола или стихию природы, позволив им вольничать и подшучивать над местными.

Вот чего не хватает Фромбальду, так это уверенности и напористости. А более всего – красноречия, способного донести мысль о смертельной заразности этого явления, о том, что любой, на кого нападет вампир, будет страдать от того же проклятия, запустив, как сказали бы сегодня, цепную реакцию смертей и воскрешений. Другими словами, Фромбальд не выражал явного беспокойства по поводу распространения своего рода чумы, возникающей оттого, «что павший вампир за короткий срок заражает все прочие тела, похороненные на том же кладбище»64. Эта мрачная история со счастливым концом, казалось, исчерпала себя: следующая публикация в Wieneriches Diarium являла собой банальный список крещеных, то есть новорожденных в Вене. Посыл был ясен: жизнь всегда побеждает смерть.

Флюкингер, напротив, аналитически подошел к расписыванию партитуры хора своей вампирской трагедии: он перечислял имена, возраст, профессии тех, кто подвергся вампиризму, а также в деталях описывал степень сохранности их тел. Его риторика и объем информации – будь она правдивой или нет – создавали ощущение достоверности истории. Он так ярко и детально описал произошедшее, что мертвые будто ожили и сделались настоящими главными героями на сцене событий. Живые же обитатели деревни в его рассказе казались невзрачными, невыразительными тенями. Таким образом, Медведжа предстала перед глазами читателей как изрытая вдоль и поперек деревня Арнольда: шипя, точно забытый на огне чайник, он лежал в могиле со вспоротым брюхом, и над ним самодовольно стояли с колом в руках бездельники-односельчане, а ведь еще сорок дней назад он тихонько выпивал с ними в местном трактире; предстала Медведжа и как печальная земля, где жила Милица: отощав от голода, после смерти она раздобрела и порозовела – вероятнее всего, напившись крови соседей, ни разу при ее жизни не предложивших ей куска хлеба; запомнили эту деревню и как место последнего упокоения Станы: несчастная молодая женщина натерлась вампирской кровью и утащила в могилу ребенка, которого носила под сердцем65. Медведжа – это страшное место, где были похоронены и другие вампиры: те, чьи тела впоследствии предали огню. Но совершенно неясно, был ли положен конец этому местному апокалипсису, ведь случай, описанный Флюкингером, судя по всему, не единственный. Казалось, солдаты тьмы готовились к наступлению. И кому-то из них непременно удастся спастись в грядущей битве, чтобы потом преспокойно вернуться. Даже спустя годы.

В «Visum et repertum» были представлены все сюжетные элементы, способные вызвать тревожное любопытство: чем же закончится эта история? Вдобавок ко всему она носила несколько интимный, доверительный характер – из‑за попытки личной интерпретации, из‑за сомнений, противоречий и вопросов, поднятых автором. Эта история являла собой не одно только сухое перечисление фактов, которые были установлены «офицерами, не заинтересованными в поддержке народных верований». Именно поэтому Glaneur Historique, опубликовавший лишь выдержку из доклада Флюкингера, открыто обратился к научному сообществу, предложив ученым и врачам прокомментировать ситуацию, как недавно они уже сделали это, рассматривая случай на кладбище Сен-Медардо в Париже. Там, среди надгробий, некие женщины из общины верующих корчились, будто в сильных спазмах, и рвали на себе одежду у могилы дьякона Франсуа де Пари. Они совершали ритуалы – нередко сопряженные с физической болью и, по мнению очевидцев, неблаговидные, полагая, что за этими действиями последуют чудесные исцеления66. Из-за жалоб благодетельных горожан по указу короля кладбище было уже месяц как закрыто, и все надеялись, что вмешательство научного сообщества поможет разобраться с этим хаосом, воцарившимся между жизнью и смертью.

Что ж, очевидно, Просвещение могло бы стать преградой на торжествующем пути вампиров и уже через несколько недель никто никогда бы и не вспомнил, что в какой-то газете встречал странное слово «вампир». История, рожденная в Glaneur, в нем бы и закончилась. И люди могли бы перестать запирать двери на все замки и ложиться с вилами у кровати. И все бы наконец вернулись к спокойному сну. Не подозревая, что именно во снах и таится погибель.