Представители западной городской культуры и новые правители носили розовые очки. Не снимали их и создатели популярных историй. Сквозь затуманенные линзы смотрели они на эти странные явления, происходившие на приграничных территориях, и по-своему пересказывали их, адаптируя под западноевропейских городских читателей – и в культурном, и в лингвистическом аспектах. Кстати, зачастую в создании историй про вампиров участвовали и переводчики. Арнольда Паоле, ставшего знаменитым вампиром, скорее всего, звали Арнаут Павле или как-то так, что, по мнению специалистов по ономастике, указывало на человека, не принадлежавшего к общине. «Арнаутом» турки-османы именовали любого выходца из Албании, и потому к носителю такого имени местные жители могли относиться с некоторым подозрением. Выходит, вполне вероятно, что кричать – неистово, будто живой, в тот миг, когда ему вырывали сердце, мог Паоле-албанец. Такая версия, кстати, объясняет его происхождение из «турецкой части Сербии»43.

Также переиначили и имя Петара Благоевича – еще одного беспокойного мертвеца, восставшего в 1725 году, за несколько лет до событий в Медведже. Австрийцы на свой лад дали ему имя Петер Плогоевиц (Peter Plogojowitz). Модель повествования была одинаковой, только на этот раз страшная история случилась в сербской деревне Кисильево, как обычно на границе с Османской империей. Но вот в чем дело. Автор печатного текста с очередной яркой новостью о вампирах по причинам, о которых теперь можно только догадываться, поместил историю не в Сербию, как оно должно было быть, а… в Венгрию44. Именно с этой первой неточности (за которой последовала ошибка с Медведжей) Венгрия приобрела в представлении западных читателей образ земли, избранной живыми мертвецами. Словно для венских газетчиков все, что не было Австрией, непременно было Венгрией. Как бы то ни было, в Кисильеве

за восемь дней девять человек – молодых и пожилых – умерли от болезни, длившейся ровно сутки. В последние минуты жизни они публично заявили, что вышеупомянутый Петер Плогоевиц, который уже десять недель как пропал без вести, пришел в их дома, когда они спали, навалился на них и принялся душить. Жители деревни были очень встревожены и не сомневались в этих предсмертных словах, особенно после того как жена покойного Плогоевица, сообщив, что ее муж явился к ней и попросил дать ему опанаки*, спешно покинула Кисильево и переехала в другое место45.

Конечно, жители Кисильева знали, что нужно делать в тех случаях, «когда в мирную жизнь вмешиваются существа, которых они называют вампирами». И это, кстати, было первым появлением слова «вампир» в печатном документе, имевшем хоть какое-то распространение, если не считать единичного случая в Mercure Galant в 1693 году46. Стоит ли удивляться, что все в Кисильеве требовали поднять тела и понять степень их разложения. Жители деревни попросили местного священника и имперского провизора Эрнста Фромбальда присутствовать при эксгумации. Последний был ошеломлен такой просьбой и «сначала не одобрил ее, сказав, что сперва следовало бы должным образом уведомить администрацию и выслушать ее высокое мнение»47. Словом, ситуация показалась ему чрезвычайно странной и он не хотел связываться со всем этим и брать на себя ответственность.

Однако местные жители ответили, что участие администрации попросту загонит их в угол и, чтобы избежать верной гибели, они вынуждены будут покинуть деревню. Мы бы добавили: со всеми вытекающими. Ведь, как видно из подобных эпизодов, оставленные дома провоцировали беспорядки и грабежи. Всегда находились те, кто пользовался малодушием людей и даже специально сеял страх, чтобы разграбить имущество покинувших деревню, да еще и обвинить их во всех мыслимых грехах48. Фромбальд наконец решил вмешаться:

Я отправился в деревню Кисильево вместе со священником из Градиски, осмотрел эксгумированное тело Петера Плогоевица и убедился в следующем: во-первых, я не обнаружил ни малейшего следа того запаха, который характерен для мертвых тел, во-вторых, само тело, за исключением частично распавшегося носа, было во всех отношениях свежим49.

Но и это не все. На губах Петара была алая кровь, что восприняли как еще одно доказательство его посмертной проклятой жизни. Это воспламенило негодование присутствовавших, и уже никто не мог их остановить:

Ярость людей сделалась больше их страха, и мужчины вырезали острый кол, чтобы вонзить его в тело покойного – в самое сердце. Как только оно было проколото, из него хлынула свежая кровь. Ровно такая же, какая полилась изо рта и ушей. Кроме того, при этих обстоятельствах имело место одно животное проявление [wilde Zeichen], которое, ради приличия, я не стану описывать. Наконец, следуя своей обычной практике in hoc casu*, они сожгли вышеупомянутый труп до пепла.

Посмертная эрекция – вот что имел в виду засмущавшийся Фромбальд, сообщая о непристойном «животном проявлении». Глядя на ту ситуацию из нашего времени, феномен подобного фаллического состояния можно было бы объяснить по-разному. Например, его могло вызвать разбухание пениса вследствие разложения. Или механическое воздействие, обусловленное положением тела. Или, собственно, пронзание тела колом, конечно не отличавшееся хирургической точностью. Впрочем, стоит упомянуть, что в то время уже существовали научные труды, в которых подробно описывались остаточные жизненные показатели у мертвых тел50.

Но Фромбальд будто оцепенел в тот момент, и ему было не до научных трудов. Еще бы – оказаться в таком хаосе меж двух огней, не зная, какую позицию занять: угодить ли кричащей толпе или с уважением отнестись к законам и священному страху перед смертью.

В конце концов, были же письменные источники, где значилось, что отлученные от церкви могли быть эксгумированы и изъяты из освященной земли. А также допускалось, что тела ведьм и еретиков можно сжигать51. Но, даже изучив сборники законов, Фромбальд бы не нашел ничего, что могло бы касаться останков благочестивых людей, которые, хотя и вели себя безупречно до самой смерти, после кончины не желали лежать без движения и гнить в земле. На самом деле – и Фромбальд, вероятно, даже не подозревал об этом – в 1693 году врачи Сорбонны уже получали запрос от польской общины на юридическое и медицинское заключение по аналогичному инциденту в их краях. Молодая девушка, находясь в подавленном состоянии, заявила, что несколько раз к ней являлся дух (spiritus) ее покойной матери. В ответ на эти жалобы в общине решено было поднять тело из могилы (оно, понятное дело, оказалось раздутым и багровым), отрезать покойнице голову и вырвать ей сердце. После такого обряда барышня стала чувствовать себя гораздо лучше. Однако же возникал вопрос: была ли эта процедура законной? Конечно нет. Все в этой истории «тяжко согрешили», – вынесли свой вердикт парижские ученые. Прежде всего, из‑за неуважения к человеческим останкам52. Что ж, похоже на отписку, надо сказать. А ведь истинная проблема была в том, что подобные манипуляции с трупами в действительности могли превратиться в ритуалы скрепления договора с дьяволом. Осознанного договора53. Вот чего следовало опасаться, вот чего нужно было избегать.

Вопрос казался очень деликатным с юридической точки зрения: по закону человеческие останки нельзя было выкапывать, издеваться над ними и сжигать как ни в чем не бывало. И Фромбальд – не важно, знал ли он о мнении парижских мудрецов на этот счет или нет, – однозначно понимал, что не может позволить местным жителям творить то, что они хотят, без прямого на то разрешения властей. Именно поэтому он вел себя в том аду как Данте без Вергилия. И, почувствовав себя в конце концов маленьким и ничтожным пред лицом хаоса, он жалостливо испрашивал подтверждения правильности своих действий: «Я сообщаю о том достойнейшей администрации, покорно и смиренно прося вас, – здесь он будто склоняется в глубоком поклоне, едва ли не касаясь губами земли, – в случае, если вы сочтете сии действия ошибкой, возложить ответственность за содеянное не на меня, а на обезумевшую от страха толпу»54. Безупречное наблюдение человека, познавшего «психологию толпы» задолго до исследований Гюстава Лебона.

Кто-то перехватил это послание. И пока земля, будто волшебная бездна, продолжала извергать неразложившихся мертвецов, письмо Фромбальда, как и отчет Флюкингера, составленный семью годами позже, дождалось публикации. Статья с его сообщением вышла в 1725 году в периодическом издании Wienerisches Diarium55. Впоследствии заметка Фромбальда была более или менее точно воспроизведена и в других изданиях, а также в важном труде вышеупомянутого Михаэля Ранфта. Логично спросить: почему же эта публикация не вызвала такого же отклика, как доклад Флюкингера в 1732 году, благодаря которому и на Фромбальда обратили запоздалое внимание? Почему, в отличие от текста, приподнявшего завесу драмы в Медведже, более раннее письмо с подобной же информацией не разошлось мгновенно по высшим политическим кругам Европы?56

Чего не хватало Петару, что было у Арнольда? Остается, конечно, только догадываться. Возможно, дело не получило огласки, потому что у Кисильева, в отличие от Медведжи, не было столь нетерпеливого представителя руководства, который с донесением в кармане объезжал инстанции, чтобы сообщить о случившемся. Возможно. Тем не менее историки склонны искать в событиях прошлого неизбежную причинность. Поэтому нельзя исключать, что эпизод с Кисильево в какой-то момент также сыграл определенную роль, что, попросту говоря, он способствовал возникновению любопытства, которое достигло пика при появлении новости о Медведже, когда голос Glaneur Historique сделался настолько сильным, что его услышали даже по ту сторону Ла-Манша57.

Стоит отметить, что в тот исторический период военные считались своеобразными знаменосцами чести и потому документы с их подписями обладали особым весом. Оба рапорта были подписаны по закону достойнейшими лицами: одна подпись значится под событиями в Кисильеве и целых шесть (в печатной версии) – в рапорте о Медведже. В основном это были военные врачи. И здесь можно лишь согласиться с Бенедиктом Карпцовом, основателем немецкой юридической науки, который утверждал, что «в таких делах медику должно быть оказано столько же доверия, сколько было бы оказано десяти или двадцати свидетелям, не имеющим отношения к медицине»58. И разве могли бы эти столь уважаемые люди лгать, выдавая одно за другое?59 Факты, безусловно, казались неправдоподобными, но все же авторитет свидетелей и судебные процедуры, сопровождавшие эти факты, оказывались сильнее любых сомнений.

«Слава Богу, мы не легковерны, – мог бы сказать тот, кого бы обвинили в раздувании слухов, – и мы признаем, что, как бы наука ни была сильна, в этом деле она ничего не смогла ни доказать, ни опровергнуть. И мы не можем просто так закрыть глаза на факт, который был законно засвидетельствован авторитетными людьми как истинный»60. В этом смысле интересен вывод историка литературы Ника Грума, согласно которому «вампиры появились, когда разум Просвещения встретился с восточноевропейским фольклором. С помощью эмпирических рассуждений рационалисты попытались осмыслить неведомое прежде явление и, посчитав его заслуживающим доверия, сделали его реальностью»61. Если о монстре не говорить и – главное – не писать о нем, образ его постепенно будет терять очертания, пока совсем не исчезнет из вида.

Те, кто создавал статьи для периодических изданий, неизменно вносили свой вклад в миф о вампире. Однако среди интеллектуалов далеко не все принимали на веру эти истории. Особенно во Франции. Там понимали, что это вампирское дело бросает вызов всему методу познания. А приспосабливать свои ментальные схемы к новым событиям, тем более весьма сомнительным, было бы попросту глупо. Вместо этого следовало переосмыслить сам концепт «знание». Что и стало одной из целей XVIII века. Юм был среди первых, кто поднял вопрос о роли свидетельств в признании истинными явлений, заведомо неподвластных силам природы. Люди острого ума, конечно, понимали: проблема не в вампирах, а в слухах о них62. Если в качестве истины преподносится то, чего не может быть, не должны ли мы поставить под сомнение наши традиционные критерии проверки достоверности информации? Как, кстати, совсем недавно мы и поступили, когда в результате цифровой революции появились первые серьезные так называемые fake news. В этом смысле «слух о вампирах» стал своего рода предтечей.

В таком многогранном и в какой-то степени уже мультикультурном мире, каким он был в XVIII столетии, критерии достоверности не выдерживали проверку на прочность. Отсюда и возникала необходимость переформулировать способы познания. «Если и есть на свете поистине засвидетельствованная история, – отмечал Жан-Жак Руссо, – так это история вампиров. Все в полной сохранности: протоколы, свидетельства знатных особ, хирургов, священников, чиновников. Юридически оформленные факты. Но, несмотря на все это, кто верит в вампиров? И неужели нас всех осудят за то, что мы в них не верим?»63 Нет, не осудят. Но и времени на покаяние у нас, возможно, не будет.