Старожилы Детройта испытали гораздо большее влияние городских проблем в сравнении с людьми, перебравшимися сюда недавно, которые выросли или долгое время жили в более благополучных местах. Пик таких явлений, как расизм, субурбанизация и деиндустриализация, в городах наподобие Детройта был достигнут примерно в 1950‑х годах – в результате белые жители и люди, располагавшие тем или иным капиталом, стали покидать город и перебираться в пригороды. После их отъезда город превратился в «безработное гетто», согласно определению Уильяма Джулиуса Уилсона [Wilson 1987]. До 1960‑х годов, утверждает Уилсон, в городском ландшафте присутствовали «институциональные гетто» – очаги бедности, в которых имелись все институциональные компоненты успешных районов, только в ухудшенной версии: школы, библиотеки, продуктовые лавки и даже трудоустроенное население. Однако после оттока капитала вместе с белым населением и синхронного прекращения инвестиций [Hackworth 2019] на урбанизированных территориях наподобие Детройта остались именно «безработные гетто», которые, в отличие от «институциональных гетто», находились в более критическом положении. Такая среда несла в себе пагубные последствия, поскольку здесь больше не было различных институциональных компонентов повседневной жизни: библиотеки закрылись, на смену продуктовым лавкам пришли микро- и алкомаркеты, а вместо банков появились точки быстрых займов наличными. Что же касается само́й повседневной жизни, то ее структуру больше не задавал ритм труда с девяти утра до пяти вечера – пусть даже очень низкооплачиваемого труда.
В результате Детройт стал хрестоматийным примером города, где имеется множество районов, пораженных недугом, который исследователи именуют концентрированным неблагополучием (см. [Wilson 1987], [Krivo et al. 1998: 68–69]). Этот феномен сигнализирует о значительных масштабах ухудшения ситуации на той или иной территории по таким параметрам, как уровень бедности, безработица, возможности для получения образования, преступность и здоровье населения. Концентрация этих факторов неблагополучия создает для жителей негативные социальные условия, еще более экстремальные, чем «сумма их составляющих», поскольку заодно происходит ослабление социальных связей, которые нередко помогают людям справляться с невзгодами [Wilson 1987]. Именно эти взаимосвязанные и накапливающиеся факторы неблагополучия и определяли существование старожилов Детройта.
Исследования жизни в неблагополучных районах демонстрируют, что их обитатели задействуют множество стратегий, чтобы обеспечить свое выживание и комфорт (см. [Stack 1975], [Edin and Lein 1997b], [Small 2004], [Sampson 2012]), и неформальное присвоение собственности в Детройте является лишь одной из них. В высказываниях представителей групп ПН и РП, которые преимущественно являются именно давними жителями Детройта, совершаемое ими нарушение закона приобретает моральный характер по праву необходимости и в непосредственном контексте их действий. Этот контекст составляют дисфункция городских властей, коррумпированность чиновников и незначительные официальные возможности для взращивания и улучшения благосостояния отдельных людей и сообществ. Как демонстрируют в своем исследовании Пеньяльвер и Катьял [Peñalver and Katyal 2010], различные акторы нередко обосновывают нарушение правил почтительным отношением к человеческим нуждам, и для такого довода действительно имеется правовое основание. Однако борьба за удовлетворение насущных потребностей и необходимость справляться со сложной социопространственной средой заодно подразумевают, что старожилы Детройта надеются на скорое завершение ситуации, в которой им приходится выживать в городе.
В ответ на мой вопрос о том, какие чувства они испытывают к Детройту, многие старожилы – даже очень бедные – говорили об ощущениях тепла и любви, связанных с городом. Это был их дом, рядом жили их родственники и т. д. Многие мои собеседники еще сами застали динамичный Детройт середины ХX века или слышали истории о тех временах в детстве. Кое-кто смотрел в будущее Детройта с оптимизмом. Однако все говорили о многочисленных препятствиях и затруднениях, которые город преподносил им на протяжении десятилетий. Когда я спросила Теда, одного из представителей группы РП, какие выгодные возможности дает Детройт, он покачал головой и ответил: «Никаких. В смысле, я везде искал эти возможности, а возможности просто обходили меня стороной. В общем, я здесь просто как бы провожу время и все такое, но вот потом…» В отличие от представителей группы ПЖ люди из группы РП не воспринимают упадок и деиндустриализацию как возможность для художественного творчества. Вот что рассказала о ситуации в своем районе моя собеседница Дилайла:
Люди отсюда бегут, бегут. Говорят, что бегут белые, но, откровенно говоря, это делают все, кто имеет возможность уехать, потому что невозможно жить в районе, где когда-то стояло шестьдесят домов, а теперь их четыре. Мэрия этот район не обслуживает, поэтому люди уезжают, а потом земля возвращается городу за неуплату налогов.
Для таких представителей группы РП, как Дилайла, их занятия выступают ответом на условия жизни в городе, которые они считают крайне нежелательными, а не содержащими заманчивые возможности. Такая установка чрезвычайно отличается от группы ПЖ и демонстрирует, каким образом представители разных групп в рассказах о своих неформальных практиках вписывают себя в социальные структуры. Люди из групп ПН и РП ощущают ограничения, которые налагает ситуация в Детройте: жизнь в этом месте может быть трудной, в городе мало возможностей и множество проблем.
Таким образом, можно увидеть, что в высказываниях людей, живущих в Детройте недавно, и тех, кто уже давно занимается присвоением собственности, формируются разные взаимосвязи между моральным содержанием их практик и условиями, которые предлагает город. Представители группы ПЖ видят в данных условиях «чистый лист», и в ситуации terra nullius их практики являются морально обоснованными, поскольку эти люди берут на себя обязательства перед будущим и собираются делать вклад в недвижимость, которую они присваивают. В то же время представители групп ПН и РП в своих рассказах настолько плотно связывают ситуацию в городе с нормальностью своих де-юре незаконных практик, что эти представления оказалось невозможно отделить от их историй: присвоение, с их точки зрения, морально, поскольку они действуют в ответ на условия, существующие в городе, а не создают новую будущую альтернативу. Вот как мой собеседник Бонд, промышлявший сбором металлолома, изложил свои представления о собственном занятии:
Не надо обвинять сборщиков лома в том, что город плохо выглядит, – в этом надо обвинять власти города-округа96. Вот мое мнение. Все это устроили не те, кто собирает лом, а власти – это они украли все деньги, из‑за них люди покидали свои дома, и теперь все эти дома просто стоят пустые. С этого все началось… Именно поэтому люди оказываются в ситуации, когда им приходится уезжать, – они вынуждены уезжать, потому что они не платили налоги. Теперь все эти дома стоят пустые. Кто ими владеет – банк или город? И вот наши парни, которые остались здесь, смотрят на такие дома [и думают]: тут никого нет, давайте вынесем отсюда что-нибудь. С этого все и началось. Так никогда бы не произошло, если бы [власти] не разбазарили все деньги. Если бы они тратили их с умом… еще давно, когда из Вашингтона сюда приходили миллионы97. Предполагалось, что эти деньги пойдут на ремонт дорог и снос. Все эти пустые здания планировались под снос, потому что туда стали сбрасывать трупы. Власти планировали все это убрать, но продолжали воровать деньги.
В том, что жителям Детройта приходится промышлять сбором металлолома и прочего утиля, Бонд винил институты и власти, указывая, например, на то, что мэрия и банки изымают недвижимость и выгоняют людей из их домов, и от этого в городе появляется еще больше брошенных объектов. По мнению Бонда, ситуация, в которой ему и другим людям приходится выживать, сложилась из‑за коррупции во власти.
Марси, моя собеседница из группы ПН, рассуждая о том, насколько незаконны самозахваты, категорически отрицала, что это занятие является чем-то предосудительным и криминальным, – в городе, напоминала она, есть много других ужасающих вещей, которые никуда не деваются в существующих условиях. Вот что Марси заявила мне в сердцах:
Городу все равно. Банкам все равно. Никому нет дела. В чем тут незаконность? Вы это серьезно? А что, наркоторговцы законно заходят в эти дома?.. Это [самозахват] законно, если люди больше не будут видеть то, что их достало. Это становится законным из‑за всей этой незаконной хрени.
Иными словами, в глазах Марси городские власти и учреждения с их полномочиями теряют легитимность – в самозахватах она видела легитимный ответ на их провалы и некомпетентность. Другие представители групп ПН и РП особо подчеркивали, что в незаконном использовании собственности присутствует моральная составляющая. Например, моя собеседница Лиза, в свое время отдавшая должное этому занятию, говорила об этичности выполнения задач и обязательств применительно к другим проблемам города. По ее мнению, то обстоятельство, что самозахват является незаконным,
важно, но определенные ситуации заставляют людей действовать как придется. Вот, скажем, [ипотечный] пузырь, куда людей заманили, – это что, законно? А когда сюда направили деньги [федерального правительства] для помощи людям и эти деньги исчезли – это законно? А когда Обама прислал сюда девяносто миллионов, чтобы помочь людям, которые оказались под изъятием жилья, и они [власти города] просто сидели на этих деньгах – это законно98? Это аморально, понимаете? Аморально, что мы оказались под внешним управлением и все деньги [возвращаются] обратно. Почему эти деньги и дальше возвращаются, когда мы в таком отчаянном положении, вы можете мне объяснить? Так что в моральном смысле люди делают ровно то, что они вынуждены делать. А в правовом смысле – разве кто-то сейчас делает что-то незаконное, а? Понимаете, о чем я?
Не переводя дыхания, Лиза перешла от заявлений о незаконных, по ее мнению, действиях местных властей, к их аморальности – а затем и к тому, что способы, которыми жители города преодолевают эти условия, морально оправданны.
Итак, люди, занимающиеся присвоением собственности, ощущают моральную легитимность своих действий и отчасти возлагают вину за сложившуюся ситуацию на институциональных акторов. Однако порой возникают ситуации, когда в отношении этих же людей включаются правоприменительные механизмы – и здесь обнаруживаются вопиющие противоречия. Ряд моих собеседников, занимавшихся самозахватами недвижимости, рассказывали о стычках с полицией. Например, Марси пришлось побывать в ситуации, когда полицейский превысил свои полномочия и арестовал ее (в дальнейшем обвинения были с нее сняты). Однако, по мнению Марси, в ситуации, когда в городе полно других «реальных» сложностей, ее действия были именно решением проблем, с которыми сталкиваются жители:
В чем тут преступление, вы можете мне объяснить? Если я пытаюсь выжить – это что, преступление? Я пытаюсь жить. А это хотят сделать преступлением – вы в своем уме?.. А людям нужно с этим справляться. Нужно понимать, что в любой ситуации есть решение. А если ничего не делать, ничего не изменится. Поэтому в какой-то момент, когда человек делает шаг вперед, веря, что сможет что-то изменить, его надо как-то поддержать.
Дилайла, представительница группы РП, придерживалась аналогичной логики, рассказывая о том, как стала заниматься присвоением собственности в конкретных условиях города: по ее словам, неформальное использование недвижимости является рациональной реакцией на то состояние, в котором находится Детройт. Вот фрагмент ее страстного высказывания:
Когда законодатели, черт бы их побрал, смогут вернуться с небес на землю, тогда и можно будет начать, понимаешь ли, обеспечивать или применять закон, который поможет людям быть цивилизованными. А не так, как делают законодатели сейчас, – это нецивилизованный подход. О какой цивилизованности можно говорить, когда в городе тридцать тысяч заброшенных домов и тридцать тысяч человек живут на улице? И нам еще говорят, что с этими домами ничего нельзя делать [то есть занимать их самовольно]? Это бессмысленно. Я имею в виду, что если просто реально взять и подумать, то глупее этого нет ничего.
Как и многие другие старожилы Детройта, занимающиеся присвоением собственности, Дилайла считала, что в сложившейся в городе ситуации легитимность законов, политики и жизненных укладов, которые регулируются этими системами власти, рухнула. Самозахват, быть может, не является идеальным сценарием, но в условиях упадка Детройта он рационален. Лесли, некогда занимавшаяся самозахватами, сформулировала эту мысль просто: «Я считаю, что самозахват – это решение проблемы бездомных, вот мое мнение». В высказываниях детройтских старожилов, занимающихся присвоением собственности, звучит та же мысль, к которой давно пришли многие урбанисты в странах Глобального Юга: неформальность, основанная на необходимости решения неотложных проблем, представляет собой рациональную реакцию на локальные условия. А градостроители и политики могли бы извлечь уроки из этих практик в своих планах, нацеленных на достижение большей справедливости и равноправия в городе, – к этой мысли мы еще вернемся в эпилоге.
Несмотря на разные представления о Детройте и разный опыт жизни в этом городе, и у новоприбывших, и у старожилов присутствует понимание, что в их практиках присвоения собственности имеется моральная составляющая. Для представителей группы ПЖ Детройт является пространством, где они могут жить так, как им хочется, и реализовать свое представление об альтернативном образе жизни. Напротив, представители групп ПН и РП склонны видеть в своих практиках реакцию на состояние города, проистекающую из трудностей, с которыми они уже сталкивались, и понимания того, как справляться с навязанными им ограничениями.
Детройтские старожилы, занимавшиеся присвоением собственности, часто говорили о том, что стали заниматься своими неформальными практиками не по собственной воле, – такая позиция связана с их пониманием присвоения как реакции на плачевное состояние города. Этот момент влияет на темпоральное измерение, присутствующее в оценке дальнейших перспектив использования присваиваемой недвижимости: большинство из тех, кто занимается этим давно, хотели бы иметь реалистичные альтернативные жизненные сценарии, которые позволят больше не участвовать в этой практике. (Те отдельные представители группы ПЖ, которые стали получать удовольствие от своих занятий, являются исключением, демонстрирующим наличие ряда потенциально перспективных способов, делающих практики присвоения более желанным занятием.)
Для представителей группы ПН это отсутствие выбора, о котором они говорят, нередко было связано с их потребностью обеспечить все необходимое для собственного выживания. Например, Ти Джей утверждал, что самозахваты следует официально узаконить, «потому что здесь слишком много бездомных людей, которые живут на улице… Многие из них не сами так решили. Это все из‑за экономики, понимаете? Закрытие заводов погубило много людей. По сути, у них как будто отняли их жизнь». После этого Ти Джей перешел к теме сбора металлолома и уточнил, что даже в том случае, когда это занятие не соответствует этосу заботы, людей по меньшей мере можно понять, потому что для них это, возможно, единственный вариант заработка. «Знаете, я думаю, что так поступать – это, это, это, плохо, сами понимаете, в каком состоянии после этого город. Но нужно понять и тех людей, которые этим занимаются, ту ситуацию, в которой они находятся, – может быть, именно в данный момент для них это единственный способ не остаться голодным», – добавил Ти Джей. Джеки, вместе со своими взрослыми сыновьями занявшая пустующий дом в Детройте, потому что они не могли позволить себе жить в пригороде, говорила об отсутствии выбора так: «Знаете, лично я бы предпочла жить там, где я выросла, понимаете, что я имею в виду?»
Об отсутствии выбора говорили даже те представители группы РП, для которых неформальное использование собственности было способом удовлетворить неотложные потребности наподобие крыши над головой. Вот что рассказал Чак, занимающийся сносом обветшавших домов в своем районе:
Я, знаете ли, действительно очень консервативный человек, если так посмотреть. В смысле, мне нужно только то, чтобы у меня был садик с заборчиком, а в моем районе было чисто. Это совершенно консервативная история. Но когда вам приходится, понимаешь, своими руками сносить дома в целом квартале, потому что город не выполняет свою работу, для кого-то это покажется радикальным. А я считаю, что мне не оставили выбора. Это как уловка-2299, понимаете? Я не хочу жить в грязи, но я не хочу переезжать. Поэтому мне приходится наводить порядок самому, если вы мне не подскажете лучшую идею.
Когда Чак стал заниматься сносом аварийных построек, это была прямая реакция на все большую разруху в его районе. Оба потенциальных сценария были обременительны: либо видеть, как район продолжает ветшать, либо взять на себя то, что должны делать власти, – ликвидацию уродливо выглядящих и потенциально опасных мест. По сути, Чак не хотел заниматься сносом и дальше – он стремился к тому, чтобы в этом занятии больше не было необходимости.
Ощущение полного или почти полного отсутствия выбора относительно участия в неформальных отношениях собственности формирует временные механизмы, характерные для практик присвоения недвижимости старожилами Детройта. Представители группы ПЖ считают свои неформальные практики правильными отчасти в силу имеющейся у них долгосрочной/будущей заинтересованности в продуктивном использовании этих объектов. Однако давние жители Детройта включаются в неформальные отношения собственности из неотложных соображений и/или рассматривают их как временное занятие. Мой собеседник Бонд, собиравший металлолом, рассказал о том, как ему пришлось срочно браться за этот промысел, после того как в 2007 году он был уволен и находился в поисках работы:
Если вы действительно разместили где-то свое резюме, может пройти год, прежде чем с вами свяжутся. А легкая работа вас не будет ждать, понимаете?.. Отвозить железо в скупку и получать за это деньги можно ежедневно.
Большинство сборщиков металлолома и другого утиля нуждаются в деньгах, поэтому они выносят различные материалы с заброшенных объектов не для того, чтобы сохранить их для дальнейшего использования при ремонте или для художественных проектов, как это делают люди, которые спасают такие вещи (вкладывая в них собственные ресурсы или превращая их в ресурс), – нет, им требуется как можно быстрее выручить за эти материалы деньги. Иногда это настолько неотложная задача, что сборщики лома сдают его в неофициальные ночные скупки, которые какие-то люди устраивают рядом с легальными точками, когда они не работают, и платят за товар по сниженному прейскуранту, если человек не может ждать, пока откроется обычный пункт приема вторсырья100.
Как показано во многих исследованиях, посвященных бедности, пределы планирования будущего для бедняков резко сужаются из‑за различных препятствий и необходимости зарабатывать средства к существованию прямо сейчас101. Это касается многих представителей группы ПН, для которых неформальность собственности является способом каждый день сводить концы с концами. Как следует из сказанного Бондом, у него не было такой роскоши, как время, чтобы ждать, когда он узнает о работе, которая может ему и не достаться.
Однако отсутствие выбора рода занятий и неотложность обеспечения повседневных нужд не мешают людям, давно занимающимся присвоением собственности, видеть в своих практиках долгосрочные решения, позволяющие справляться с ситуацией в городе или преодолевать свои персональные затруднения (именно так рассматривают присвоение собственности представители группы ПЖ). В ходе моего исследования обнаружилось и нечто противоположное: большинство представителей группы ПН и отдельные представители группы РП попросту не хотят и дальше заниматься присвоением собственности102. Наоборот, они утверждают, что их практики представляют собой временные стратегии выживания, от которых они рассчитывают отказаться в дальнейшем.
Например, Ти Джей считал, что будет жить в доме, где он самовольно поселился, лишь некоторое время. Вот что он говорил по этому поводу: «Мне не нужен этот дом… Я сейчас пытаюсь скооперироваться с кем-нибудь, чтобы получить какое-то субсидированное жилье по Разделу 8 или что-то в этом роде. Я сваливаю! О да». Затем он добавил:
И еще, знаете, может быть, это все мечты, но я вам скажу: я просто хочу найти для себя постоянное место. Я хотел бы, чтобы у меня было хорошее место на верхнем этаже и все такое, понимаете? Вот как у этих людей, которые поселились совсем неподалеку, рядом с Вест-Вернор, – там живет один мой приятель, он платит девяносто пять долларов в месяц, и у него две комнаты. Одна из них – большая спальня с гардеробной. В его жилье есть прекрасная кухня с холодильником, плитой и посудомоечной машиной, совершенно новой, плюс стиральная машина и сушилка.
Будущее ассоциировалось у Ти Джея с простыми и вполне традиционными целями: он хотел, чтобы у него была постоянная и комфортная квартира. Однако жилье требовалось ему безотлагательно. Там, где Ти Джею доводилось обитать, он не вкладывал много времени или денег в ремонт, но лишь отчасти потому, что у него не было финансовых возможностей. Главная же причина заключалась в том, что он всегда был готов – и хотел – оттуда съехать.
Для представителей групп ПН и РП самозахват – это одна из многих возможностей обзавестись временным жильем, на которые полагаются детройтцы с низкими доходами. Мои собеседники из группы ПН, самовольно вселявшиеся в чьи-то дома, то оставались совершенно без крыши над головой или оказывались в других нестабильных ситуациях с жильем, то решали эти проблемы – в этом плане их жизнь, как и у большинства бездомных, была устроена циклически (см. [Piliavin et al. 1996], [Wong, Culhane, and Kuhn 1997]). Эту более масштабную неустойчивость в жилищном вопросе наглядно иллюстрирует рассказ моей собеседницы Лесли о том, почему она съехала из последнего дома, который занимала самовольно:
Мне удалось попасть в другую программу, по которой меня переселили в Мидтаун, в прекрасную квартиру, и сказали, что будут платить за меня аренду в течение года. И я тогда прикинула: ну, если за меня будут платить аренду год, то к тому времени я смогу найти новую работу и бла-бла-бла. Поэтому я переехала в этот прекрасный таунхаус в Мидтауне с тремя спальнями, но затем мне сказали, что платить за меня аренду получится только шесть месяцев… Поэтому я думала вернуться в тот дом [где Лесли жила самовольно], но кто-то его уже купил.
Итак, Лесли предпочла жить в таунхаусе в Мидтауне вместо того, чтобы самовольно занимать чей-то дом, но всего через шесть месяцев ей пришлось снова переехать: вернуться в прежний дом не удалось, поэтому в итоге она поселилась вместе с матерью. Для многих детройтцев, которые давно занимаются присвоением собственности, эта неформальная практика становится неким промежуточным состоянием, в котором им приходится выживать в периоды, когда у них нет другого, более надежного жилья или занятости. Дианджело, сетуя, что ему постоянно приходится то жить в чьих-то домах, то заниматься сносом построек, заметил: «Да, это самая большая [проблема] – отсутствие работы. Будь у меня работа, у меня бы просто было другое место, понимаете? – со светом, газом и всем прочим». Несмотря на то что Дианджело уже несколько лет обитал в одном и том же доме, где он самовольно поселился, для него это место все равно не было постоянным жильем. Точно так же многие представители группы РП просто хотели, чтобы в их районах не требовалось заниматься неформальным сносом или уборкой для поддержания их в порядке. Для этих детройтских старожилов, которые располагали незначительными ресурсами и на деле не хотели заниматься присвоением недвижимости для удовлетворения своих нужд, неформальные отношения собственности являются временным занятием.
Мои беседы с людьми, неофициально проживавшими в чужих домах, нередко перетекали в дискуссии о праве собственности на недвижимость. Если представители группы ПЖ стремились обрести это право, то людям из группы ПН это желание обычно было несвойственно, а представители группы РП занимали разные позиции, поскольку некоторые из них раньше владели недвижимостью и хотели, но зачастую не могли вернуть право собственности на свои дома103. У большинства моих собеседников из группы ПН, которые занимались самозахватом, идея стать собственником занятой ими недвижимости вызывала сложное отношение. Например, Дианджело спросил у меня: «Как вы думаете, если я пойду в мэрию, мне дадут документы на этот дом?» Я объяснила, что в Мичигане право приобретательной давности возникает спустя 15 лет пользования недвижимостью, а затем спросила у Дианджело, пытался ли он когда-нибудь выяснить, продается ли его дом на окружном аукционе недвижимости. В ответ он посетовал, покачав головой: «Где я возьму пятьсот долларов?» Хотя в США мало где можно купить жилье всего за 500 долларов, даже такая сумма является серьезным затруднением для многих из тех, кто самовольно проживает в чужих домах.
Однако начальная цена недвижимости была не единственным препятствием для представителей групп ПН и РП. Несколько моих собеседников из числа самовольных жильцов когда-то владели жильем и уже имели опыт вступления в права собственности и несения обязанностей домовладельца. Например, Джеки и ее покойный муж в свое время имели свой дом в дальнем пригороде Детройта. Зная об этом обстоятельстве, я специально подвела Джеки к рассуждению о том, как возможность владеть жильем, где она самовольно поселилась вместе с сыновьями, поменяет ее отношение и ощущения от жизни в брошенном доме в Детройте. Вот что она сказала по этому поводу:
Знаете, здесь много чего надо сделать – в смысле, в доме нет кухни, нет ванной. Проводка нужна полностью новая. Я к тому, что все это стоит больших денег, вы в курсе?.. У меня нет таких денег, понимаете, о чем я? Но, хм, да, такое можно допустить.
Джеки пожала плечами, как бы признавая, что у владения недвижимостью, возможно, есть свои достоинства. Но без возможности что-то вкладывать в свое жилье одно лишь право собственности не сделало бы ее повседневную жизнь более комфортной. Моя собеседница Лесли, самовольно занимавшая чей-то дом, однажды даже купила какой-то другой дом на окружном аукционе недвижимости за 500 долларов. Но, поскольку официально посмотреть такие объекты изнутри до проведения аукциона нельзя, Лесли попала туда лишь после того, как покупка состоялась. Поняв, сколько труда потребует этот объект, она как можно быстрее его перепродала.
В расхожем представлении – и в условиях многих растущих городов, если говорить об обладателях экономических ресурсов, – владение недвижимостью обеспечивает стабильность и способствует экономическому процветанию. Однако для бедняков, которые самовольно живут в обветшалых развалюхах, право собственности означало бы появление обязательств без принципиального изменения их повседневных жизненных реалий. Чтобы заняться ремонтом ветхой недвижимости, делая ее более комфортной, требуется поддерживать определенный образ жизни, к которому у большинства моих собеседников из группы ПН просто не было интереса. Для того чтобы владение было более желанным сценарием, чем самозахват, люди, отважившиеся на это занятие, должны быть готовы к жизни городских первопроходцев: тратить свое время на поиск в других заброшенных зданиях вещей, которые можно использовать в ремонте своего дома, вкладывать значительное время и прочие ресурсы (которых у них может и не быть) в обустройство недвижимости, что, в свою очередь, может обеспечить повышение качества жизни. Только в этом случае право собственности действительно имеет смысл, становясь способом обезопасить эти вложения и продолжать вести такой же образ жизни.
Для большинства детройтских старожилов, занимающихся присвоением собственности, неформальное использование недвижимости является неким механизмом выживания в городе, позволяющим выкрутиться, удовлетворить свои нужды и удержаться на плаву, пока у них не появятся какие-то более приемлемые сценарии либо не изменится состояние города (будем надеяться, к лучшему). Эти люди осознают, что изначально, когда они брались за все эти занятия, у них не было особого выбора, и не хотят и дальше им предаваться – данные практики рассматриваются как временные. Подытожить эти различные аспекты можно одним из высказываний моего собеседника Ти Джея:
Прямо сейчас я выживаю. Я жив. Пока милостью Господа я просыпаюсь каждое утро и могу [выйти] из этого дома, значит, со мной и правда все в порядке – прямо сейчас, а потом я смогу прочнее встать на ноги. А уж когда я встану на ноги, то уж, поверьте, я смогу посмотреть назад и сказать: ну, вот что мне пришлось пережить, понимаете?
Представители групп ПН и РП – старожилы Детройта – прочно связывают легитимность неформального присвоения с условиями, имеющимися в городе, видя в незаконных практиках обоснованные реакции на явный крах местного самоуправления, институтов и морали властей. Но эта же ситуация подразумевает, что в случае изменения структурных условий в городе должны измениться и практики присвоения, поскольку они априори не являются этичными – их легитимность относительна и ситуативна. На эту же мысль наводит и еще одно соображение: если представители групп ПН и РП видят в своих действиях реакцию на состояние, накопившееся за много лет и сохраняющееся сегодня, то представители группы ПЖ осознают себя людьми, которые начинают все заново, чтобы создать новое будущее.
Мои собеседники из групп ПН и РП не проявляли интереса к тому образу жизни городских первопроходцев, который взяли на вооружение представители группы ПЖ (хотя их занятия со временем приходятся по душе некоторым людям из группы РП, в особенности занимающимся огородами и сельским хозяйством). Многие представители групп ПН и РП с недоумением смотрели на то, как в город приезжают люди, заинтересованные в определенном образе жизни, – старожилы едва ли могли представить, что белые молодые ребята, обладающие привилегированным положением, захотят участвовать в неформальных отношениях собственности. Если же вернуться к необходимости выживания в городе, где на протяжении десятилетий происходила концентрация неблагополучия, и ко всем связанным с этим препятствиям, то старожилы, вероятно, просто хотели бы, чтобы в их жизни был хоть какой-то комфорт – в особенности это касается пожилых людей и тех, у кого есть дети. Для представителей групп ПН и РП, имеющих детей или несущих ответственность за уход за другими людьми, риски неформального присвоения собственности (в особенности самовольного проживания) искусно сбалансированы с выгодами – и при наличии альтернативного способа удовлетворить свои потребности они бы им воспользовались.
Исключительным случаем в части прав собственности была моя собеседница Рианнон из группы ПН. Эта молодая белая женщина была вынуждена самовольно проживать в чужих домах из необходимости, однако благодаря своей политической активности смогла задействовать собственные ресурсы для получения различных форм поддержки, чтобы захваченный ею дом стал комфортным для нее и ее семьи. Сеть знакомств помогала Рианнон сопротивляться выселению, собирать средства на ремонт, а затем и войти в одну городскую программу, которая позволила ей получить право собственности на дом, где она проживала. Как это нередко случается с исключениями из правил, случай Рианнон особенно наглядно демонстрирует то, как должны выглядеть меры потенциальной поддержки групп ПН и РП, направленные на уменьшение тягот их занятий, – например, предоставление полезных контактов, обеспечение доступа к ресурсам и минимальное финансирование.