Одной из распространенных ситуаций, в которой оказываются представители группы РП в Детройте, является самовольное проживание после выноса постановления об изъятии недвижимости за долги. Несмотря на изменение своего правового статуса, люди, прежде занимавшие недвижимость на законных основаниях, продолжают в ней проживать – формально самовольно. Именно в таком положении оказалась Максин, чернокожая жительница Детройта лет за сорок, оставшаяся в доме, который она снимала до решения о его изъятии. Она не была замужем, хотя вместе с ней проживали ее мать со своим другом, сестра и сын сестры. Ситуация Максин была весьма характерной для людей, арендовавших жилье, с которыми мне довелось пообщаться.

Максин работала уборщицей, училась в онлайн-школе и уделяла много времени волонтерству в своем районе. С восемнадцати лет она получала продовольственные карточки и медицинскую помощь по программе Medicaid – все это, по ее словам, помогало справляться с регулярными расходами. Максин вносила половину месячной арендной платы за жилье – 300 долларов. Она пояснила, что никто из живших в доме никогда не видел его собственника – они контактировали только с неким Сэмом, который каждый месяц приходил забрать деньги за аренду. Но незадолго до нашей беседы на их доме появилось объявление об изъятии за налоговую задолженность. Максин регулярно интересовалась у Сэма, может ли она встретиться с собственником, чтобы обсудить эту ситуацию, но безуспешно. Тогда Максин и ее родственники решили перестать платить за жилье, и в итоге Сэм перестал появляться. Теперь они не понимали, в каком правовом статусе находятся в доме, который арендовали всей семьей.

Это превращение в самовольных жильцов сопровождалось множеством факторов неопределенности. Максин беспокоилась, что решение об изъятии дома повлечет за собой отключение коммунальных услуг. Она планировала переехать, рассчитывая найти жилье в пригороде, однако, по ее словам, мать со своим другом, вероятно, собирались оставаться в доме столько, сколько смогут. На мой вопрос, что мешает и ей остаться в этом доме, Максин ответила:

О, совершенно ничего, но мне необходимо присматривать за четырнадцатилетним племянником… Он не может оставаться здесь в этой ситуации. Я имею в виду, что у него есть проблемы с государством, и люди из опеки приходят проверять, как он, понимаете? В общем, я не могу допустить, чтобы все это происходило здесь… За ним-то я и присматриваю. Все взрослые сами разберутся, а за него сейчас отвечаю я.

Максин планировала съехать вместе с племянником, поскольку у них больше не было законных прав на аренду дома, и беспокоилась, что это нарушает правила административного надзора, под которым находился мальчик. Но затем она сказала нечто противоречащее своим же словам: «Самовольным жильцам даны права». На мой вопрос, как она представляет себе эти права, Максин ответила: «Не знаю, как это работает, честно говоря…» – после чего сообщила о людях, которые жили в каком-то доме до того, как он был изъят, и о других людях, ведущих «приличную» жизнь. Возможно, семья Максин не ощущала неудобств жизни на птичьих правах, исходя из неких малоубедительных законных оснований, связанных с «правами самовольных поселенцев», но точно об этом судить нельзя. В ходе интервью, которые я проводила, часто звучали туманные отсылки к «правам самовольных поселенцев» в Детройте, выступающим основанием для незаконного захвата недвижимости, однако мне не попадался ни один человек, который смог бы успешно реализовать право приобретательной давности (этим юридическим термином, как правило, обозначается то, что имеют в виду люди, говоря о «правах самовольных поселенцев») на недвижимость в Детройте.