Нарушения имущественного законодательства нередко ассоциировались с крушением эффективности коллективных действий: разбитые окна, незаконные проникновения или вандализм сигнализируют о беспорядке и апатии среди людей, живущих по соседству, и провоцируют новые преступления [Wilson and Kelling 1982]. Тем не менее примеры из прошлого одновременно иллюстрируют ситуацию, которая обнаруживается в Детройте: незаконное присвоение собственности может способствовать зримому социальному порядку (см. [Mele 2000], [Peñalver and Katyal 2010]). Жители, участвовавшие в моем исследовании, демонстрировали идеологическую приверженность широкому спектру нормативных представлений о должном отношении к собственности и своему сообществу: данный момент характеризует и определяет их реакции на незаконное использование недвижимости в их районах. Именно этот феномен я называю этосом заботы. По утверждению моих детройтских собеседников, незаконное присвоение собственности считается этичным, уместным, полезным и даже необходимым, пока те, кто этим занимается, демонстрируют заботу и беспокойство в отношении как самого этого имущества, так и местного сообщества. Эти люди могут придерживаться этоса заботы и тем самым вносить положительный вклад в жизнь всего района множеством способов. Забота самовольных жильцов о захваченных ими домах может проявляться в том, что они делают в них ремонт, подстригают траву и убирают мусор с газонов. Те, кто занимается блоттингом и устраивает огороды, могут сажать овощи и цветы либо огородить занятую землю забором, чтобы воспрепятствовать незаконным свалкам мусора. Лица, промышляющие сносом зданий или собирающие металлолом, могут сжигать или разбирать опасные объекты, выступающие источником беспокойства для жителей. Люди, которые забирают имущество из брошенных домов, способны улучшать состояние других частей квартала, поскольку они дают разным вещам из покинутых и пустующих объектов новую жизнь. Например, из кирпичей старой трубы можно сделать уличную жаровню, которой будут пользоваться соседи, а из обрезков древесины – скамейку. На фото 8 изображены участок земли, на котором был разбит огород с общественным пространством, и пустующее здание, над которым поработали уличные художники.
Поскольку этот идеал заботы разделяют как лица, которые присваивают имущество, так и прочие горожане, я продемонстрирую, как он функционирует с точки зрения и тех, и других. Те, кто присваивает имущество, руководствуются двумя соображениями. С одной стороны, они «давят на заботу», поскольку этот момент вписывается в сложную систему установок, позволяющих обосновать нарушения ими имущественного законодательства61. С другой стороны, принятие этоса заботы представляет собой прием, помогающий этим людям обеспечить их занятиям устойчивый продолжительный характер, смягчая любое противодействие и получая поддержку других жителей. Последние, в свою очередь, в обмен на поддержку «требуют» от людей, захватывающих чужую собственность, демонстрировать к ней заботливое отношение – иначе жители выступят против незаконного присвоения имущества в их районах. Этот механизм можно продемонстрировать при помощи следующих высказываний одного из самовольных жильцов и его соседа.
Фото 8. Один из примеров стрит-арта и городского сельского хозяйства в Детройте. Снимок Майкла Брауна
Аллен, белокожий детройтец, недавно поселившийся в городе, в нашей беседе аттестовал себя «поселенцем» (homesteader): он незаконно занял дом и землю, занявшись сельским хозяйством на десятке прилегающих к его жилью участков. Продажа выращенного на этой земле на фермерских рынках приносила ему доходы, которых хватало лишь на первоочередные нужды. Объясняя, почему он пошел на незаконные действия, Аллен сказал: «Я не вижу никакого ущерба от того, что [захватил дом] и эту землю и начал делать на ней классные вещи… Если кто-то потерял свои права, уж извините, но если вы не хотите заботиться о своей собственности, она больше не ваша». Аллен считал свои действия обоснованными, поскольку он, в отличие от законного владельца, демонстрировал ответственное отношение к имуществу.
С Эшли, тогдашней соседкой Аллена, я провела отдельное интервью, и вот что она ответила на вопрос о ее отношении к самозахвату соседнего дома:
На месте Аллена я бы, наверное, тоже так поступила… Почему? А что бы дальше стало с этим домом? Ничего… Поэтому я подумала, что так действительно будет лучше, потому что нам не нужны все эти заброшенные дома. Тут много всякого происходит, в таких домах находят мертвых людей. В общем, это и правда плюс, потому что мне не нужно беспокоиться, что я живу рядом с заброшенным домом. Теперь там кто-то есть, и он хороший сосед. Если у меня возникнут проблемы, я могу постучаться к нему: эй, мне нужна помощь – а он дома, понимаете?
Таким образом, Эшли сопоставляет две ситуации: присутствие по соседству Аллена, пусть и незаконное, – и его отсутствие. Появление Аллена помогло преодолению ряда проблем, с которыми и она, и ее район столкнулись из‑за пустующих домов и деградации застройки. Иными словами, став хорошим соседом, Аллен отчасти обеспечил себе возможность находиться в захваченном им доме и зарабатывать на жизнь работой на земле.
Этос заботы выступает моделью для оценки незаконного присвоения собственности, принимая две формы. Тем, кто вселяется в пустующие дома, требуется демонстрировать заботу о своем новом жилье и обозначать себя в качестве соседей, а со стороны людей, которые занимаются сносом и сбором различных материалов62, забота должна проявляться в том, что они делают район чище и безопаснее и не наносят дальнейшего ущерба определенным объектам. Этос заботы выступает аналогом материальных и социальных преимуществ от владения жильем для состояния городского района, описанных в предшествующих исследованиях. Этот идеал точно так же требует выполнения обязательств по отношению как к материальным объектам собственности, так и к сообществу. Авторы работ, выполненных на другом материале, установили, что самозахваты могут обретать легитимность (см. [Kearns 1979], [Pruijt 2013], однако мне удалось обнаружить еще один момент – а именно поддержку таких способов неформального использования недвижимости, которые не просто не подразумевают пользование ею или улучшение ее состояния, а способствуют ее ликвидации. В стремлении избавляться от проблемных пустующих объектов нет ничего нового, однако в предшествующих исследованиях не были зафиксированы прецеденты, когда такое стремление получало поддержку за рамками официальной экономики или политики.
Когда горожане, наблюдающие за присвоением и последующим использованием недвижимости (например, для самовольного проживания или под огород), дают оценку происходящему, их в первую очередь волнует, ведут ли себя те, кто этим занимается, согласно этосу заботы. Иными словами, эти люди должны пользоваться объектом и поддерживать его состояние таким образом, чтобы это вносило определенный вклад в жизнь окружающих, и воздерживаться от негативных действий наподобие насилия с применением оружия или употребления/продажи наркотиков.
Белые коренные детройтцы Пол и Вайолет рассказали мне о том, как наблюдали за одним самовольным жильцом, который поселился через дорогу от них. Указав на его дом, Пол сообщил: «Когда мы туда пришли, в этом доме жил человек по имени Фред, он поселился там самовольно… Он оказался хорошим соседом. Если что-то требовалось, он был готов прийти на помощь, не устраивал шум и занимался своим делом». Но затем законная владелица дома умерла, и там захотел поселиться ее наследник. По словам Пола, «было грустно видеть, как Фред съезжает. Люди, которые стали жить в доме после него, оказались никчемными хозяевами… С того самого момента, как они там поселились, они создают проблемы». Главным моментом для Пола и Вайолет была не законность нахождения Фреда в доме, а то, что он соответствовал двум составляющим этоса заботы: «занимаясь своим делом», он заботился о своем жилище и при этом участвовал в жизни сообщества, потому что был «хорошим соседом», который «готов прийти на помощь».
Неотъемлемой составляющей этоса заботы является требование, чтобы люди, занявшие чужую недвижимость, не предавались нежелательным для окружающих занятиям. Вот как описал это требование Генри, белый житель Детройта, выросший в пригороде и неофициально занимавшийся в городе сельским хозяйством:
Так вот, если эти люди занимаются чем-то криминальным, это создает мне проблемы. Например, пока тут шастают подростки из уличных группировок или еще какие-то люди, которые тащат медь из брошенных домов, – вот вам и проблема… Но если люди просто хотят найти крышу над головой, найти дом и подойти к этому с душой, жить и приводить этот дом в порядок и… просто пользоваться этим местом, которое у них есть, то не вижу в этом ничего плохого.
Такого же мнения о самозахватах придерживался коренной чернокожий детройтец Дианджело, который сам проживал в чьем-то доме:
Если человеку некуда идти, но на примете есть дом, который просто стои́т <…> то не должно быть проблем с тем, чтобы там поселиться, – если не продавать наркотики, не дебоширить, не драться и не устраивать поножовщину – понимаете, да?.. Думаю, что не должно быть никаких проблем… если вы хотите попробовать отремонтировать этот дом и все такое.
От таких же самовольных жильцов, как и он сам, Дианджело требует придерживаться этоса заботы, включающего социальные («не устраивать поножовщину») и материальные («отремонтировать дом») обязательства. С такой позицией согласилась и моя собеседница Алондра, коренная белая жительница Детройта, работающая в городской администрации: «Некоторые самовольные жильцы заодно выносили из брошенных домов все ценное, а еще занимались там незаконной деятельностью и фактически не проживали в этих домах… Но я видела и таких, кто относился к чужому дому как своему, они там что-то сажали, и это здорово, мне это нравится. Когда я вижу такое, я понимаю, что люди действительно участвуют в жизни своего района и сообщества».
Самозахват пустующих участков земли получает поддержку и поощрение, если такая практика демонстрирует пользу для живущих по соседству людей. По словам Генри, «смысл заключается в том, чтобы место, сильно заросшее травой, изменилось. Можно убрать оттуда брошенные наркоманами шприцы, устроить огород, скосить траву, посадить цветы, и… там действительно станет лучше». Благоустройство пустырей улучшает облик района не только потому, что так можно устранить неприглядные признаки разрухи. Порой такие места еще и предназначены для общего пользования, например когда в городе появляются сады или экраны для кинопросмотров на свежем воздухе. По мнению офицера детройтской полиции Фрэнка,
земля используется как надо, если какой-нибудь человек говорит: «Постригу-ка я траву рядом с домом» – и действительно это делает, а потом устанавливает стол для пикника и качели. Понимаете, к такому человеку у меня просто не может быть претензий.
Лица, которые присваивают собственность, знают, что горожане, наблюдающие за их действиями, потребуют от них проявлять заботу о самовольно занятой недвижимости. Поэтому следование этосу заботы становится одним из приемов, которые помогают осуществлять незаконные действия. Мой собеседник Джон вспоминал один разговор с соседкой, состоявшийся, когда он и его друг Роб (оба они – недавно приехавшие в город белые в возрасте от 20 до 30 лет) только начали заниматься самозахватами:
Думаю, все было бы иначе, если бы я тут торговал крэком или чем-то еще, была бы другая реакция. Одна соседка подчалила и давай: «А что вы тут, парни, делаете? Дом себе присмотрели?» Я ответил: «Да, присмотрели дом…» И она такая: «Спасибо, что честно признались. Продаете героин или крэк?» А я такой: «Нет, мы не продаем героин или крэк, мы собираемся починить этот дом…» А она такая: «Окей» – и уехала.
Спрашивая парней, не собираются ли они продавать наркотики, соседка хотела получить информацию, необходимую для представления о том, чем Джон и Роб будут заниматься в ее районе. Когда они ответили, что собираются починить дом, соседка поняла, что эти люди будут за ним присматривать и району это пойдет на пользу. Многие жители говорят, что такие практики уместны, если говорить о городе в целом. Вот как высказалась в поддержку самозахватов чернокожая жительница Детройта Саманта, которая перебралась сюда несколько десятилетий назад, чтобы руководить одной некоммерческой организацией:
Все это происходит в городе, где слишком высокая безработица, понимаете? Я вижу, как люди на улицах просят милостыню… и думаю, что это могла быть моя бабушка. Как такое могло случиться в городе, где так много лишней земли? Самозахваты. Вот что я думаю… Может быть, это и незаконно, но разве вы будете думать об этом, когда вам холодно и нечего есть? Кого в этот момент волнует закон?
Этот контекст важен для понимания того, как этос заботы обретает материальное воплощение. Вместо того чтобы в принципе бросать вызов легитимности частной собственности, жители признают, что самозахваты, возможно, являются реакцией на то, в каком состоянии находится город, и способны это состояние трансформировать. Кроме того, горожане констатируют, что самовольные жильцы могут проявлять заботу о своих домах, пусть эта забота имеет совершенно иной вид, чем идеальная картинка жизни в пригородах: белый штакетник и тщательно ухоженные лужайки. Вот как пояснил мне этот момент Чак, белый житель Детройта, время от времени занимающийся неофициальным сносом заброшенных построек:
С теми, кто занимается самозахватами, у меня нет проблем. Вообще никаких. Первое, что вам надо понять про Детройт, хотя теперь такое происходит и во многих других городах: если ваш дом будет пустовать достаточно долго, его разрушат, и вы останетесь ни с чем. Поэтому лично я не вижу никаких проблем с самовольными жильцами, пока они ведут себя как соседи, а не как идиоты. Они косят траву, выносят мусор, защищают дома. Так что нет, я не против – более того, только поддерживаю.
Термином «демонтаж» (deconstruction) я обозначаю такие действия, как вынос различных материалов или вещей из пустующих объектов недвижимости для последующей продажи или повторного использования, сжигание или снос рушащихся построек. В этом случае следование этосу заботы предполагает более строгие требования. Лица, промышляющие такими занятиями, не будут проживать в интересующих их бесхозных домах: забота с их стороны выражается в том, что они подбирают и спасают оставшиеся внутри предметы либо сжигают или сносят обветшавшие и представляющие опасность постройки, избавляя жителей района от этой угрозы. Люди, занимающиеся демонтажем, не должны наносить дополнительный ущерб тем объектам недвижимости, которые можно легко восстановить и использовать заново. Как и в случае с теми, кто самовольно захватывает недвижимость, чтобы ею пользоваться, здесь подразумеваются как обязательства по улучшению материальной среды (за счет удаления хлама), так и ожидания, что подобные занятия пойдут на пользу жителям района (за счет повышения безопасности среды обитания).
Люди, спасающие еще пригодные для использования ресурсы, сносящие постройки или собирающие материалы, которые можно продать, действуют в соответствии с этосом заботы лишь в том случае, когда демонтируют объекты, уже настолько обветшавшие, что они не подлежат восстановлению. Спасение оставшегося имущества считается оправданным занятием, поскольку найденные вещи нередко используются в благих целях в других местах города – обычно где-нибудь поблизости, а то и в пределах квартала, где они обнаружены. Многие детройтцы занимаются подобным промыслом в непосредственной близости от своего жилья. Какое-то время они наблюдают за брошенной недвижимостью, пока не появляется понимание, что она представляет собой безнадежную «развалюху»63, либо пока не станет ясно, что законный владелец постройки уже не может ее обслуживать или использовать. Именно такая ситуация позволяет людям, принимающим решение что-нибудь вынести из брошенного дома для дальнейшего использования, руководствоваться этосом заботы. Например, старую плитку можно пустить на ремонт ванной комнаты, а кирпичами выложить дорожку в саду обитаемого дома. Благодаря таким действиям городские руины, которые оставляют за собой владельцы недвижимости, махнувшие рукой на свое имущество, еще могут на что-то сгодиться. И те, кто спасает брошенное имущество или собирает его на продажу, и наблюдающие за этими процессами горожане считают, что использовать эти ресурсы повторно гораздо лучше, чем оставлять разрушенные постройки под снос как бесполезный мусор.
Мой собеседник Ферн, белый детройтец, давно живущий в городе и имеющий собственное жилье в весьма запущенном районе, рассказывал, что они вместе с женой смогли привести в порядок свой обветшалый дом почти исключительно за счет материалов, извлеченных из других строений. Вот одно из его рассуждений о границе между вредом и заботой:
Мне легче пойти на это, если дом, откуда можно что-то взять, разрушен. Тогда я думаю примерно так: ну да, это верное решение. Поймите, я не хотел бы воровать древесину из дома, который еще можно спасти, но когда понятно, что этого уже не произойдет… то я думаю, что спасаю то, что будет уничтожено при сносе.
По мнению Ферна, предметы, которые еще можно спасти, лучше использовать до того, как постройка пойдет под снос за счет города и какие-то пригодные материалы окажутся на свалке. Аллен, называющий себя поселенцем (homesteader), рассуждая о людях, которые забирают металлолом из бесхозных построек или дерево из старых домов, на всем протяжении нашей беседы говорил, что они занимаются «спасением», «восстановлением» и «переработкой» этих материалов.
Действия людей, которые зарабатывают продажей металлолома и других материалов, можно рассматривать как помощь в приведении города в порядок. Вот что думала в связи с этим Джеки, белая женщина из пригорода лет за пятьдесят, которая вместе со своими взрослыми сыновьями самовольно поселилась в чьем-то доме и время от времени промышляла продажей вторсырья: «Кому приятно смотреть на всю эту хрень – понимаете, о чем я говорю?.. По мне, так мы оказываем этому городу персональную услугу».
Джиннифер, белая чиновница, переехавшая в Детройт несколько лет назад, даже вспомнила о том, как рассчитывала, что сборщики металлолома сами появятся, чтобы расчистить участок рядом с ее домом: «Я так подумала: еще мне под боком не хватало этой уродливой хрени, найду-ка я сборщиков… И говорю им такая: что не так, ребята? это же металл, заберите его отсюда, парни!» Если лица, собирающие подобный утиль для личного использования или на продажу, руководствуются этосом заботы, то их занятия идут на пользу району, поскольку эти люди помогают расчищать территорию от хлама, используют спасенные материалы для приведения в порядок других домов или участков либо продают найденное в пунктах скупки вторсырья, где его могут запустить в повторное использование.
Что же касается людей, которые сносят обветшавшие постройки, то их забота об окружающих проявляется в том, что на улицах становится безопаснее. Многие заброшенные дома оказываются привлекательным местом для преступников, чьи занятия создают проблемы жителям, такие постройки могут обрушиться и стоят незапертыми – в них легко могут проникнуть любопытные прохожие или дети, живущие по соседству. Поэтому снести или сжечь такие строения силами горожан – это тоже забота о районе, поскольку тем самым ликвидируется потенциальный источник опасности для жителей. Чернокожий детройтец Леймар занимался этим уже полтора десятилетия – все началось с того, что он помог соседу снести аварийный дом в своем квартале. По его словам,
я считаю, что занимаюсь правильным делом. Это идет на пользу району и обеспечивает безопасность детей… Они уже не смогут забираться в такие дома, где потом проваливаются сквозь пол, а то и сам дом рушится. Почему дети это делают? Потому что не знают ничего лучшего. Для них такие дома – как будто игровая площадка.
Базовые принципы этоса заботы наглядно демонстрируют наличие некой неформальной границы: если постройка обветшала из‑за того, что была брошена ее владельцем на произвол судьбы, либо развалилась настолько, что шансы на приведение ее в порядок ничтожны, то демонтаж – изъятие еще пригодных для других целей материалов или снос – считается проявлением заботы. Уильям, белый художник из детройтских пригородов, использующий в своем творчестве подручные материалы, объяснил мне, как на его занятиях сказывается эта граница между заботой и ущербом:
Ну, большинство домов, куда я забираюсь, и так уже разграблены. Думаю, если бы я забрался в дом, откуда еще как будто ничего не вытащили или он не выглядит явно заброшенным, то я бы, наверное, ничего оттуда не взял, понимаете?.. Другое дело, когда ты типа видишь: ну да, дом сгорел, хозяев там не было три года – или знаешь, что внизу бардак, окна выбиты, но на чердаке еще кое-что осталось. Тогда я могу взять все, что угодно… Это значит, что дом давно бесхозный.
Четкое определение того, где проходит граница, за которой из какого-нибудь дома можно забирать то, что там осталось, дала моя собеседница Эшли:
Выносить что-то из дома можно двумя способами – один правильный, другой неправильный. Собственно, здесь и проходит граница… Красть у кого-то – это, я считаю, неправильно. Или вот ситуация: кто-то съезжает из дома, и, как только это происходит, сразу начинают из него тащить что ни попадя. Так поступать неправильно, потому что хозяин, скорее всего, собирался сдать дом в аренду – а вы тут как тут, собираетесь его разворотить. А если хозяин такой: «А, забудьте об этом», – то вот вам еще один заброшенный дом.
Бонд, коренной чернокожий житель Детройта, зарабатывал продажей того, что находил в брошенных домах. По его словам, в своем промысле он руководствовался ощущением ответственности как перед имуществом, так и перед сообществом. Бонд забирается только в «сгоревшие дома», которые «требуется сносить в любом случае», а если в доме кто-то живет, он никогда туда не «влезет», потому что «эти люди не делают ничего плохого, и я не делаю ничего плохого. Если я возьму у них что-то, им будет еще хуже, чем мне, так что я не стану этого делать».
Белый детройтец Тео, с одобрением относившийся к отдельным видам демонтажа, в нашей беседе даже апеллировал к закону:
Существуют законы, и они не должны допускать, чтобы нормальные дома превращались непонятно во что из‑за незаконных [действий]. Но если есть какой-нибудь сгоревший дом или что-то в этом роде, вот и идите туда, выносите из него всю эту хрень, понятно? Если видите дом, где все вверх дном, – вперед, тащите оттуда все хоть что-нибудь ценное и где-нибудь используйте. Так вроде нормально поступать, а если тут еще и есть какая-то экономика, это, кажется, хорошее дело.
Как и в случае с неформальным использованием брошенной недвижимости, детройтцы, участвовавшие в моем исследовании, нередко указывали на состояние города, объясняя, почему они поддерживают неформальный демонтаж. Диди – жительница Детройта, промышляющая блоттингом, – так объясняла свое понимание того, в каких случаях вынос оставшегося в брошенных домах имущества уместен:
Хм, все зависело от конкретной ситуации. Если дом пустовал и уже превратился в хлам, то я полагала, что там уже никто не поселится, не возьмет что-то нужное… Вы же знаете, что кое-кто здесь живет на улице, люди очень бедные, они просто не могут найти работу. Понимаете, что я имею в виду?
Ситуация, в которой оказался Детройт, осложняет характер взаимосвязи между владением недвижимостью и пользой для района. Детройтцы не рассчитывают на то, что ставка на расширение круга собственников жилья поможет улучшить условия жизни в их районах, поскольку их опыт подсказывает, что законное владение недвижимостью не обязательно порождает то ответственное отношение к ней, которое хотели бы видеть горожане. Однако это ответственное отношение можно обнаружить среди тех, кто присваивает чужую собственность. В результате вместо того, чтобы поддерживать законное владение собственностью как механизм улучшения условий жизни в своих районах, жители ориентируются на заботу, позволяющую установить неформальное право на недвижимость.