«С того момента, как я увидела Лючио Риманца, – продолжалась предсмертная исповедь Сибиллы, – я целиком отдалась любви и желанию любить. Я слышала о нем раньше от моего отца, который, как я узнала со стыдом, был ему должен. В тот самый вечер, когда мы встретились, мой отец совершенно откровенно заявил мне, что мне представился случай устроиться в жизни. “Выходи за Риманца или за Темпеста – за того, кого сумеешь поймать, – сказал он. – Князь баснословно богат, но его окружает какая-то таинственность, и никто, в сущности, не знает, откуда он явился. К тому же он недолюбливает женщин. А у Темпеста пять миллионов, и он производит впечатление покладистого и недалекого человека. Я бы посоветовал тебе заняться Темпестом”. Я ничего не ответила и не дала никакого обещания. Однако вскоре узнала, что Лючио не собирается жениться, и заключила, что он предпочитает быть любовником многих женщин, вместо того чтобы стать мужем одной. После этого я не стала его меньше любить, а только решила, что, по крайней мере, стану одной из тех счастливиц, которые разделяют его страсть. Я вышла замуж за Темпеста, рассчитывая, как и многие другие женщины, приобрести большую свободу действий; я знала, что большинство современных мужчин предпочитают роман с замужней женщиной всем другим связям, и думала, что Лючио тотчас же согласится на задуманный мною план. Но я ошиблась, и эта ошибка стала причиной всего моего замешательства, недоумения и страдания.

Я не могу понять, отчего мой возлюбленный, любимый мною больше всяких слов и мыслей, с таким жестоким презрением оттолкнул меня! В наши дни для замужней женщины совершенно обычное дело помимо мужа иметь любовника de convenance[22]. Писатели советуют это; я видела, как этот обычай не раз защищался в длинных научных статьях, которые свободно печатаются в первоклассных журналах. Почему же нужно осуждать меня или считать мои желания преступными? Какое в этом зло, если дело не дошло до публичного скандала? Я никакого зла не нахожу. И дело также не в Боге – ученые говорят, что никакого Бога нет.

Я только что очень испугалась. Мне почудилось, что я услышала голос Лючио, который позвал меня. Я обошла комнаты, заглядывая повсюду, открыла дверь и прислушалась, но никого не было. Я одна. Я приказала горничной не беспокоить меня, пока я не позвоню… Но я не позвоню! Я вдруг подумала: как странно, что я не знаю, кто, в сущности, Лючио на самом деле. Он называет себя князем, и я охотно этому верю, хотя настоящие князья в наше время производят впечатление плебеев своей внешностью и манерами, а он слишком прекрасен, чтобы принадлежать к этой ничтожной братии. Из какого царства он пришел? Какой нации он принадлежит? Вот вопросы, на которые он если и отвечает, то двусмысленно.

Я останавливаюсь и смотрю на себя в зеркало. Как я красива! Я с восхищением отмечаю свои глубокие лучистые глаза, темные шелковые ресницы, нежный цвет щек и губ, округлый подбородок с хорошенькой ямочкой, чистые линии тонкого горла и белоснежной шеи, блестящую волну моих длинных волос. Все это было мне дано, чтобы привлекать и порабощать мужчин, но мой возлюбленный, которого я люблю всем этим своим дышащим, живым и изящным существом, не видит красоты во мне и отталкивает меня с таким презрением, которое пронзает мне душу! Я стояла перед ним на коленях, я молилась ему, я умоляла его – напрасно! Значит, я должна умереть! Одна лишь его фраза прозвучала для меня надеждой, хотя она была произнесена с жестокостью, а его глаза были полны гнева. “Терпение! – шепнул он. – Мы скоро встретимся!” Что он хотел этим сказать? Какая может быть встреча теперь, когда смерть должна закрыть ворота жизни и даже любовь пришла бы слишком поздно!..

Я отперла свою шкатулку для драгоценностей и вынула спрятанную там смертоносную вещь – яд, который мне доверил один из докторов, лечивших мою мать.

– Держите его под ключом, – сказал он, – и помните, что оно только для наружного употребления. В этой склянке его достаточно, чтобы убить десять человек, если проглотить по ошибке.

Я смотрю на него с удивлением. Он бесцветный, и его едва ли хватит, чтобы наполнить чайную ложку… Однако… Он даст мне вечную тьму и навсегда скроет от меня чудесную сцену Вселенной… Так мало, чтоб сделать так много!.. Я надела на талию свадебный подарок Лючио – прелестную змею из драгоценных камней, которая обвилась вокруг меня, словно ей было поручено передать от него объятие… Ах, если б я могла обманываться такой приятной фантазией!.. Я дрожу, но не от холода или страха: это просто возбуждение нервов, инстинктивное отвращение плоти и крови от перспективы близкой смерти…

Как ярко светит сквозь окна солнце! Его бесчувственный золотой взор видел столько умирающих в муках созданий, и ни одно облачко не затмило его лучезарность, выражая сожаление! Я думаю, что, если бы Бог существовал, он был бы таким же, как солнце, – сияющим, неизменным, неприступным, прекрасным, но безжалостным!

Из всех разнообразных типов человеческих существ, мне кажется, больше всего я ненавижу тех, кого называют поэтами. Я любила их и верила им, но теперь я знаю, что они – только ткачи лжи, строители воздушных замков, в которых ни одна трепещущая жизнь не может дышать, ни одно усталое сердце не найдет приюта. Любовь – их главный мотив; они или идеализируют, или унижают ее, а о той любви, которую ищем мы, женщины, у них нет понятия. Они могут воспевать или животную страсть, или этические запреты; об огромной взаимной симпатии, о бескорыстной терпеливой нежности, которая делает любовь любовью, им нечего сказать. Между их преувеличенной эстетикой и разнузданной чувственностью моя душа была вздернута на дыбе и растерзана колесованием… Я думаю, не одна несчастная женщина, познавшая разочарования любви, проклинает их так же, как и я!

Думаю, я уже готова. Больше мне нечего сказать. Я не ищу для себя оправданий. Я такая, какая есть, – гордая и непокорная женщина, своенравная и чувственная, не видящая дурного в свободной любви и преступления в супружеской неверности, и, если я порочна, я могу честно заявить, что мои пороки поощрялись большинством литературных наставников моего времени. Я вышла замуж, как выходит замуж большинство женщин моего круга, только из-за денег; я любила, как любит большинство женщин моего круга, за внешнюю привлекательность; я умираю, как умрет большинство женщин моего круга, естественно или совершив самоубийство, в совершенном неверии, радуясь тому, что нет ни Бога, ни будущей жизни…

Мгновение назад я держала яд в руке, готовая выпить его, но вдруг почувствовала, что кто-то крадучись подходит ко мне сзади; взглянув быстро в зеркало, я увидела… мою мать! Ее лицо, жуткое и отвратительное, каким оно было в последний период ее болезни, отражалось в стекле, выглядывая из-за моего плеча! Я повернулась – она исчезла! И теперь я содрогаюсь от холода и чувствую холодный пот, выступивший у меня на лбу; машинально я намочила носовой платок духами из одного из серебряных флаконов на туалетном столике и протерла им виски, чтобы прийти в себя от болезненного обморочного ощущения. Прийти в себя! Как глупо с моей стороны, когда я собираюсь умереть. Я не верю в привидения, между тем могу поклясться, что моя мать действительно только что была здесь; конечно, это была оптическая иллюзия моего возбужденного мозга. Сильный запах от носового платка напоминает мне Париж, я вижу магазин, где купила эти духи, и франтоватого приказчика с напомаженными усиками и непередаваемой французской манерой делать комплименты без слов, выписывая чек…

Рассмеявшись при этом воспоминании, я увидела в зеркале свое засиявшее лицо: мои глаза блестят, и ямочки возле губ то появляются, то исчезают, придавая его выражению очаровательную мягкость. Между тем через несколько часов эта красота будет уничтожена, а еще через несколько дней черви будут кишеть там, где теперь играет улыбка.

Я вдруг подумала, не стоит ли мне произнести молитву. Она была бы лицемерной, но подобающей случаю. Чтобы умереть прилично, необходимо посвятить несколько слов церкви. И все же… встать на колени, сжимая руки, и сообщить бездействующему, безжалостному, эгоистичному, продажному сообществу, называемому церковью, что ты собираешься убить себя из-за любви и порожденного ею отчаяния, а потому смиренно просишь у него за это прощения, показалось мне нелепым, столь же нелепым, как сказать об этом несуществующему Божеству. Полагаю, ученые не думают о том, в какое странное состояние приводят в час смерти человеческий ум своими передовыми теориями. Они забывают, что на краю могилы являются мысли, от которых нельзя отмахнуться и которые нельзя усмирить научными тезисами… Однако я не хочу молиться; мне кажется, это будет трусостью, если я, не читавшая молитв с самого детства, стану теперь лепетать их в глупой надежде задобрить невидимые силы.

Я задумчиво, в каком-то оцепенении смотрела на маленький флакон из-под яда в моей руке. Теперь он совершенно пуст. Я проглотила всю содержавшуюся в нем жидкость до последней капли, выпила ее быстро и решительно, как пьют противное лекарство, не оставляя себе времени на размышления или колебания. Вкус у яда едкий и жгучий, но я пока не чувствую никаких странных или болезненных ощущений. Я стану следить за своим лицом в зеркале и замечать приближение смерти: это будет, во всяком случае, новое и не лишенное интереса ощущение…

Моя мать здесь – здесь, со мной, в этой комнате! Она беспокойно ходит туда-сюда, делает отчаянные жесты и пытается что-то сказать. Она выглядит так же, как перед смертью, – только более живой и более разумной. Я следовала за ней по пятам, но не могла до нее дотронуться – она ускользала от моих прикосновений. Я позвала ее: “Мама! Мама!” – но ни один звук не слетел с ее бледных губ. Ее лицо так страшно, что меня охватил ужас и я упала перед ней на колени, умоляя ее уйти; тогда она остановилась в своем движении взад и вперед и улыбнулась! Что за безобразная это была улыбка!

Я думаю, что я потеряла сознание… так как очнулась, лежа на полу. Острая, мучительная боль пробежала по моему телу и заставила меня вскочить на ноги… Я до крови кусала губы, чтоб не закричать от испытываемых мною страданий и не переполошить дом.

Когда приступ прошел, я увидела мою мать, стоявшую почти рядом, безмолвно следившую за мной со странным выражением удивления и раскаяния. Шатаясь, я прошла мимо нее и опустилась в кресло, где сейчас сижу; теперь я спокойнее и способна сознавать, что она – только призрак, порожденный моим мозгом; я воображаю, что она здесь, хотя знаю, что она умерла.

Неописуемые муки сделали из меня на несколько минут корчащееся, стонущее, беспомощное существо. Действительно, эта микстура смертоносна; страдание ужасно… ужасно… Оно свело судорогой каждый мой член и заставило трепетать каждый нерв.

Глядя в зеркало на свое лицо, я вижу, что оно уже изменилось, осунулось и мертвенно побледнело – с губ исчезла свежая розовая краска, глаза неестественно выпучились… В уголках рта и на висках залегли синие тени, и я замечаю необыкновенно сильную пульсацию в горле. Каковы бы ни были мои мучения, лекарства теперь нет – и я решила сидеть здесь и изучать мои черты до конца. “Жница, имя которой Смерть”, наверное, близко, готовая собрать своей костлявой рукой мои длинные волосы, как сноп спелого зерна… мои бедные прекрасные волосы! Как я любила их блестящие волны, расчесывала их, пропускала между пальцев… И как скоро они окажутся в земле, где будут лежать подобно промерзшим сорнякам!

Огонь пожирает мой мозг и мое тело, я вся пылаю, во рту у меня пересохло от жажды; я выпила несколько глотков холодной воды, но легче мне не стало. Солнце светит горячо, как открытая печь… Я пробовала встать, чтобы опустить шторы, но не нашла в себе сил подняться. Сильный свет ослепляет меня; серебряные туалетные ящики на столе сверкают, как лезвия сабель. Только благодаря могучему усилию воли я могу продолжать писать; голова у меня кружится, горло сдавило…

На мгновение мне кажется, что я умираю… Мучительная боль разрывает меня, я могла бы позвать на помощь и сделала бы это, если б у меня остался голос. Но я могу говорить только шепотом, я бормочу свое собственное имя: “Сибилла! Сибилла!” – и едва слышу его. Моя мать стоит возле меня – по-видимому, ожидая; только что мне показалось, будто она сказала:

– Пойдем, Сибилла! Пойдем к твоему возлюбленному!..

Теперь я ощущаю глубокую тишину повсюду, меня охватило полное онемение, боль волшебным образом отступила, но я вижу свое лицо в зеркале и знаю, что это – лицо мертвой. Все скоро кончится; несколько мучительных вздохов – и я обрету покой. Я рада этому, так как свет и я никогда не были добрыми друзьями; я уверена, если бы мы могли до рождения знать, какова жизнь на самом деле, мы бы ни за что не стали жить.

…Вдруг я ощутила жуткий страх. Что, если смерть не то, чем считают ее ученые: вдруг это лишь иная форма жизни? А может, я теряю одновременно и рассудок, и мужество?.. И что означает это ужасное предчувствие, овладевающее мною?.. Я начинаю колебаться… странный ужас охватывает меня… Я больше не чувствую физической боли, но что-то худшее, чем боль, гнетет меня… чувство, которое я не могу определить. Я умираю… умираю!.. Я повторяю это себе в утешение… Через короткое время я буду глуха, слепа и лишена сознания… Почему же тогда тишину вокруг меня нарушает шум? Я прислушиваюсь… и явственно слышу звук безумных голосов, смешанных с грохотом и раскатами отдаленного грома!.. Моя мать придвинулась ближе ко мне, она протянула руку, чтоб дотронуться до моей!..

О Господи!.. Позволь мне писать, писать, пока я еще могу! Позволь мне крепко держать нить, связующую меня с землей, дай мне время, время до того, как я улечу и растворюсь в далекой темноте и пламени! Позволь мне написать для других ужасную Правду, какой я вижу ее, – Смерти нет! Вообще нет! Я не могу умереть! Я выхожу из своего тела; я вырываюсь из него дюйм за дюймом в необъяснимых мистических муках, но не умираю, я переношусь в новую жизнь, неясную и беспредельную!.. Я вижу новый мир, полный темных образов, имеющих смутные очертания и в то же время бесформенных! Они летят ко мне, подавая мне знаки. Я в полном сознании, я слышу, я думаю, я знаю! Смерть – лишь человеческая мечта, утешительная фантазия; на самом деле ее нет, в мире есть только жизнь! О горе! Я не могу умереть! В своем смертном теле я едва способна дышать; перо, которое я стараюсь держать, пишет скорее само, чем направляемое моей колеблющейся рукой, но эти страдания – муки рождения, а не смерти!..

Я сопротивляюсь, всеми силами души борюсь, чтоб не погрузиться в ту черную бездну, которую вижу перед собой, но моя мать тянет меня с собой, я не могу оттолкнуть ее! Теперь я слышу ее голос, она говорит отчетливо и смеется, но ее смех похож на плач: “Иди, Сибилла! Душа дитя, которое я выносила, иди навстречу своему возлюбленному! Иди и смотри, кого ты любила! Душа женщины, которую я воспитала, возвращайся туда, откуда ты пришла!” Я продолжаю бороться, дрожа, я смотрю в темную пустоту – и вижу рядом со мной крылья огненного цвета; они наполняют пространство, они окружают меня, они гонят меня вперед, они проносятся мимо и колют меня, точно стрелами и градом!..

Позволь мне писать дальше… писать этой мертвой тленной рукой… Еще одно мгновение, страшный Бог!.. Еще одно мгновение, чтобы написать Правду, ужасную правду о смерти, самая темная тайна которой – Жизнь, неизвестная людям! Я живу! Новая, сильная, стремительная жизненность овладела мной, хотя мое тело почти мертво! Оно еще хватает воздух, и слабая дрожь пробегает по нему, и я, находясь вне его и больше не принадлежа ему, заставляю его ослабевшую руку писать эти последние слова: я живу! К моему отчаянию и ужасу, к моему сожалению и мучению, я живу! О, невыразимое горе этой новой жизни! Но хуже всего то, что Бог, в котором я сомневалась, Бог, которого меня учили отрицать, этот оскорбленный и поруганный Бог существует! И я могла бы найти его, если б хотела, – это знание овладело мною, когда меня увлекало отсюда, и тысяча голосов кричит мне об этом!.. Слишком поздно! Слишком поздно! Багряные крылья бьют меня, эти странные, неясные образы окружают меня и уносят вперед… в дальнейшую темноту… среди ветра и огня!..

Послужи мне еще немного, умирающая рука, пока я не уйду… Мой измученный дух должен удержать тебя и заставить написать то, что нельзя назвать, но что земные глаза могут прочесть и что станет своевременным предостережением земным душам!.. Я узнала наконец, кого любила! Кого выбрала, кого боготворила! О Господи, будь милосерден!.. Теперь я знаю, кто требует моего поклонения и тянет меня в далекий вращающийся мир пламени… его имя…»

На этом рукопись заканчивалась – неполная, прерванная внезапно, и на последней фразе виднелось чернильное пятно, как будто перо было силой вырвано из омертвевших пальцев и поспешно брошено на бумагу.

Часы в западной комнате опять пробили. Дрожа, я встал со стула. Самообладание изменило мне, и я наконец почувствовал страх. Я искоса посмотрел на свою мертвую жену – ту, которая сверхъестественным усилием объявила себя живой, которая каким-то невероятным образом смогла, по-видимому, писать после смерти в неистовом желании сделать ужасающее заявление, которое тем не менее ей сделать не удалось! Окоченевший труп теперь внушал мне настоящий ужас, и я не смел дотронуться до него, я едва мог смотреть на него… Каким-то смутным, необъяснимым образом я чувствовал, что «багряные крылья» окружали его, ударяя меня и одновременно продвигая вперед!

Зажав письмо в руке, я нервно наклонился, чтобы потушить восковые свечи на туалетном столике… На полу я увидел носовой платок, издававший аромат французских духов, о которых написала покойная; я поднял его и положил рядом с ней, там, где она сидела, страшно ухмыляясь собственному отражению в зеркале. Мои глаза уловили блеск драгоценной змеи, обвивавшей ее талию, и мгновение я смотрел на ее зеленое сияние в немом очаровании, затем, двигаясь осторожно, чувствуя, как по спине от охватившего меня ужаса стекает холодный пот, повернулся, чтобы выйти из комнаты. Когда я дошел до портьеры и поднял ее, что-то заставило меня оглянуться на жуткий образ первой «светской» красавицы, которая сидела застывшая, мертвенно-бледная перед своим застывшим, мертвенно-бледным отражением в зеркале. Отличная была бы иллюстрация, подумал я, для какой-нибудь фривольной и лицемерной дамской газеты!

«Так ты говоришь, что ты не умерла, Сибилла? – громко произнес я. – Не умерла, а живешь! Тогда, если ты жива, где же ты, Сибилла? Где?» Тяжелое молчание, казалось, было исполнено страшного значения; свет электрических ламп, падая на труп и мерцая на покрывавшем его шелковом одеянии, казался неземным, а благоухание в комнате приобрело запах земли. Паника овладела мною, и, бешено отдернув портьеру, так что все ее складки сдвинулись вместе, я бросился бежать, чтобы не видеть ужасной фигуры женщины, телесную красоту которой я любил, как обычно любят чувственные люди, – и оставил ее без прощального поцелуя жалости или прощения на ее холодном лбу. Ведь… в конце концов, я должен был думать о себе… а она была мертва.