Он бежал, но за спиной все время слышал топот ног Изи. Промчался мимо церкви Святой Марии Великой, едва не столкнувшись с вереницей туристов, которые вместо того, чтобы смотреть под ноги или перед собой, задрав головы, глазели на башню; пронесся по узкой улочке Сенат-Хаус-Пасседж. С обеих сторон теснились высокие стены: если Изи настигнет его здесь, спасаться будет негде. Джо проскочил строй велосипедов, пролавировал между первокурсниками в студенческих шарфах – те шагали по четыре человека в ряд. С опаской бросил взгляд через плечо. Изи неумолимо приближалась, используя брешь в толпе, которую он пробил, лихорадочно спасаясь бегством. Он вырвался из узенькой улочки, метнулся направо, потом налево, куда указывала нацарапанная мелом на кирпичах надпись: «К РЕКЕ».

Продвижение Изи замедлилось, ей приходилось делать неожиданные повороты и бежать зигзагами: эту часть города она знала не так хорошо, как Джо, и он этим воспользовался. Вместо того чтобы помчаться через горбатый мостик, он взял вправо, надеясь, что преследовательница не заметит его и он проскочит по мостику. Но ошибся. Еще не добежав до мостика, Изи завертела головой, стараясь отыскать его взглядом, и тут их глаза встретились.

Дальше бежать было некуда: с одной стороны – Изи, с другой – зеленая вода. Прыгнуть в воду и переплыть реку? Книга намокнет. Джо судорожно искал выход, глядя то на книгу, то на реку.

– Перед вами, – вдруг услышал он голос слева, – мост Гаррета Хостела, названный, конечно, в честь доктора Гаррета Хостела, человека, который открыл нам лебедя[4].

Сердце Джо так и подпрыгнуло. Роб в зеленом жилете вел по вялотекущей речке деревянную лодку-плоскодонку. В ней, закутавшись в одеяла, сидели туристы, которых, казалось, абсолютно не трогала выдуманная экскурсоводом информация.

– Роб! – закричал Джо. – Может, подбросишь?

Увидев друга, Роб чуть не вывалился из своей плоскодонки.

– Грини! Да я всегда с удовольствием, но… понимаешь, вот эти люди заплатили мне… у нас экскурсия…

Но Джо не стал дожидаться, когда он договорит. Прыгнул, как Фродо на паром в Баклбери, рухнул прямо в лодку, ногой раздавив чей-то контейнер с клубникой. Пошатываясь, кое-как добрался до носа и сел. Лодка страшно раскачивалась, пассажиры кричали, а Роб, усердно работая шестом, старался увести всех от внезапных объятий ивовых веток и во весь голос успокаивал путешественников: мол, все в порядке, все под контролем.

Джо оглянулся посмотреть на Изи: она склонилась над водой на берегу. На секунду ему показалось, что она сейчас прыгнет в воду и поплывет за ними. Но нет, она просто стояла: грудь вздымается и опускается, руки опущены, пальцы сжаты в кулаки. Пока лодка неторопливо уплывала от нее прочь, он успел заметить, что лицо у нее не злое, а страшно напуганное.

– Вы, наверное, сейчас спросите, что это было? – как ни в чем не бывало произнес Роб поставленным голосом экскурсовода. – И я вам отвечу. Это зловещее явление – подарок для всех нас в ознаменование Хэллоуина. К нам пожаловал сам Джозеф Грин! Хотя он и кажется живым и даже дышит, недоучка этакий, лично для меня он мертвец.

Джо неуверенно улыбнулся перепуганным туристам.

– Можешь высадить меня на обратном пути у Математического моста? – громким шепотом попросил он.

Роб его просьбу проигнорировал и направился прямо к берегу. Концом шеста, с которого капала вода, он выталкивал Джо из лодки, пока тот не вывалился на сушу.

– Сгинь, поганый дух! – закричал он, плавно направляя лодку на середину реки.

Джо выпрямился, прижал к себе книгу и снова побежал. В колледж он вернулся кружным путем, то и дело оглядываясь. Книга обжигала руки, как раскаленный уголь. Он не решался даже взглянуть на нее: вдруг слова на обложке просто привиделись, вдруг воспаленное воображение выдумало будущее, о котором он так мечтал? Поднимаясь по лестнице, он все вспоминал принесшую ему удачу Изи: словно загнанный зверек, она часто дышит на берегу, в глазах ужас, оттого что он уплывает и ей его не догнать. Если ей так нужна была эта книга, значит ничего ему не привиделось.

Когда он добрался до спальни, в голове стоял такой шум, словно она была заряжена статическим электричеством. Он положил свою ношу на стол перед собой.

Стихи. Написаны Джозефом Грином. Джо отвел взгляд от заголовка, потом снова на него посмотрел. И почувствовал, как эти слова зажгли в сердце крошечный, горячий огонек. Он внимательно всматривался в лицо человека на обложке, столь знакомое и вместе с тем жутковатое: серебристая пыль на висках, хмурые морщинки между бровями. Глаза поэта – он еще не мог считать их своими глазами – смотрели на женщину, которую он держал в объятиях. Джо никогда и ни на кого так не смотрел. Это немного нервировало: он словно увидел фотографию, снятую как раз в тот момент, когда он был всецело поглощен сильным чувством, которого никак не мог вспомнить.

Джо прикоснулся к изящному твердому переплету. Книга словно вибрировала энергией, невидимой и мощной, как радиоактивное излучение. Обложка многообещающая, но пока неизвестно, какой книга окажется на самом деле. Пока он не заглянул под обложку, можно представить все, что угодно. Вдруг возникло странное, суеверное желание выбросить томик за окно. Но Джо понимал, что не сделает этого. С той минуты, как он увидел сборник на мостовой, стало ясно, что иного выбора у него нет: книгу надо прочитать.

Затаив дыхание, он открыл первую страницу.

Вступление. Эту часть он всегда пропускал: обычно тут были претенциозные, часто заумные тексты, обещающие «рассматривать стихотворения в контексте эпохи», но сейчас он чувствовал, что нужно увидеть все от и до.

Книга «Предначертано судьбой» представляла собой сборник стихотворений о некоей Диане Дартнелл. Во введении сообщалось, что она актриса, причем в своем поколении самая знаменитая. И они с Джо были – или же будут – влюбленной парой. Причем потрясающей, «покуда смерть не разлучит нас», легендарной парой. Они будут любить друг друга так, как никто на всем свете никогда не любил, и слова, которые он написал, желая увековечить эту неземную страсть, люди станут читать, передавать друг другу, декламировать на свадьбах, изучать в школах. И помнить наизусть. Джо бегло просмотрел стихи, не решаясь поверить, что их сочинил он сам, но всеми фибрами души желая этого.

Он снова вернулся к обложке, посмотрел на женщину, которой суждено стать его музой. Ее изящный черно-белый профиль был почему-то ему знаком, словно их души где-то уже встречались.

Джо читал вступление дальше, голова шла кругом. В нем описывалась его жизнь, увиденная как бы сверху – плоской и искаженной картинкой. Автор рассказывал о детстве своего героя, детстве, в котором Джо совсем не узнавал собственное. Поэт рос в бедности (вообще-то, его родители прочно укрепились в низшем среднем классе), и единственным его утешением было уходить из дома и бродить по Шотландскому высокогорью в поисках вдохновения (на самом деле он жил в восточной части Файфа в шестидесяти милях от ближайшей настоящей горы). Время, проведенное им в Кембридже, описывалось довольно схематично, но с захватывающим дух восторгом, как в рекламном проспекте; о Робе не говорилось ни единого слова. Диана, конечно же, училась в Кембридже тоже; она получила диплом второго низшего класса, ему же каким-то образом удалось получить второй высший[5]. Джо прочитал это со смешанным чувством удивления и облегчения. Единственный персонаж из студенческих времен, удостоившийся упоминания во вступлении, был бывший бойфренд Дианы по имени Криспин, за которого она потом выскочила замуж, но этот брак оказался неудачным и продлился недолго. Намек на то, что в идеальную во всем остальном историю его любви вмешалась размолвка, закончившаяся браком возлюбленной с другим человеком, прозвучал странной неприятной ноткой. Джо попытался успокоить себя тем, что путь настоящей любви не бывает гладким; он прочесывал глазами текст, чтобы узнать, когда же они с Дианой познакомятся: может быть, уже сегодня? Или через месяц? После экзаменов, в лучах майского солнца? Но во введении оказалось досадно мало подробностей: создавалось впечатление, будто их история настолько известна, что повторяться не стоит труда.

Он добрался до страницы с фотографиями. Увидел себя студентом на костылях, с перебинтованной правой ногой. Внизу указывалось, что на третьем курсе его сбил какой-то велосипедист, отчего на ноге на всю жизнь останется шрам («Значит, в этом году», – подумал Джо, и по спине у него пробежали мурашки). На другой фотографии он увидел Диану – того же примерно возраста, что и он, или, может, чуть моложе, под руку с подругой на какой-то вечеринке. Подруга эта тоже привлекла его внимание – лицо чем-то озабоченное, но решительное и волевое, вспышка фотоаппарата выхватила блеск темной кожи, – но скоро он перешел к последней фотографии, на которой они с Дианой были вдвоем. Оба уже старше, где-то за тридцать, глаза устремлены друг на друга, руки переплетены – будто все еще влюблены друг в друга так же, как в начале отношений.

Он с лихорадочной скоростью прочитал оставшуюся часть вступления: за стихи о Диане он, малоизвестный поэт, сразу вознесся на пьедестал славы, был провозглашен национальным достоянием; последовали награды и почести; достоинство его стихов признано непреходящим, свидетельствующим о силе и красоте всепоглощающей любви, его произведения по праву заняли свое место в ряду таких непререкаемых авторитетов, как Шекспир и Байрон (этот пассаж он перечитал несколько раз). Наконец, Джо с огромной радостью узнал, что история этой счастливой любви не закончилась: на момент завершения книги они с Дианой продолжают жить вместе в Лондоне.

Когда же она написана? Он открыл страницу с текстом про авторские права. Там указывалось, что это специальная серия издательства компании «Ретрофлекс», что подтверждал логотип в виде заглавной буквы Р, кончик которой, делая изящную петлю, переходил в стоящую за ней вторую Р, уже бледную, словно тень, отброшенная первой. Год издания – 2044. Джо быстро подсчитал.

– Шестьдесят, – пробормотал он.

Прямо сейчас, когда сердце колотилось, а в жилах бурлила кровь, мысль о том, что он может быть таким стариком, казалась нелепой.

Он дочитал вступление до конца. На следующей странице стояло одно аскетически простое слово: «СТИХИ».

Джо перевернул ее, и стук сердца показался ему обратным отсчетом.

«Стихи сами себя не напишут», – сказал Роб час (или несколько жизней) назад. Однако нет, написали. Стихи были прямо перед ним – страница за страницей аккуратно напечатанных строф. И они оказались хороши. Даже лучше, чем просто хороши: он читал именно такие стихи, которые хотел бы писать, но всегда терял где-то на пути между отважно кипящими в голове мыслями и бумагой. А эти каким-то чудом до бумаги добрались в целости и сохранности. Чем дольше он читал, тем больше забывал о том, что́ читает, и всем существом растворялся в поэтическом мире, где все вращалось вокруг одного-единственного светила – женщины, красота которой столь живо проступала сквозь вязь слов, что к последней странице он уже жаждал ее той глубокой и несбыточной жаждой, которую испытываешь к персонажу книги.

Джо закрыл «Предначертано судьбой» и какое-то время сидел, погруженный в приятные чувства. Он никогда еще не был влюблен, но теперь знал, что это за чувство и зачем ему нужен такой опыт, – чтобы писать стихи, которые полностью раскроют его поэтический дар. Автор этой книги писал о любви как о преображении, о жертвенном расчленении всего своего существа и переделке его в нечто бесконечно лучшее, чем оно было прежде. И Джо уже жаждал пройти через горнило этого чувства и появиться из него обновленным, каким в мечтах видел себя всегда.

Джо открыл книгу и стал перечитывать стихи. Снова и снова, до тех пор пока ему больше не требовалось смотреть на слова, чтобы слышать их. Они зазвучали в сознании так, будто вечно были там. В голове мелькнула мысль: не стал ли он первым в мире поэтом, который выучил свои произведения наизусть еще прежде их создания?

И тут в душу закралось беспокойство; зародившись где-то в глубинах его существа, достигло кончиков пальцев, которые покалывали, когда касались страниц. Разве это не парадокс? Разве пространственно-временной континуум не должен прямо сейчас разрушиться? Он оторвал взгляд от книги, ожидая увидеть, как стены на глазах начнут растворяться в воздухе. Но они выглядели такими же прочными, как и всегда. И тут вдруг Джо увидел свое отражение в зеркале, разительно отличающееся от лощеного человека на обложке, и в голову пришла еще более жуткая мысль. Читая книгу про собственное будущее, не изменил ли он его ненароком?

Его охватил ужас. Он отшвырнул книгу в сторону. Ударившись о край кровати, она отскочила, упала на пол и раскрылась. Из нее вылетел листочек бумаги.

Джо поднял его. В верхней части были изображены песочные часы с приветливыми глазками, а ниже заголовок.

ЧАСТО ЗАДАВАЕМЫЕ ВОПРОСЫ

– Правда ли, что путешествовать во времени совершенно безопасно?

– Да! Придерживайтесь рекомендаций вашего гида, соблюдайте правила, и все будет в порядке.

– Что, если возникнет неординарная ситуация и я стану собственным дедушкой?

– Это касается только вас и вашей бабушки! Но если серьезно, не волнуйтесь: все, что вы делаете в прошлом, не может стать причиной неординарной ситуации и возникновения временного парадокса, потому что все, что вы делаете в прошлом, уже произошло.

– Значит ли это, что, если я случайно раздавлю бабочку, будущее в результате не изменится?

– Да! Вот див – тревожиться о таком. Вам всегда было суждено вернуться в прошлое. В известном смысле вы уже это сделали. Как только экскурсия закончится, вы вернетесь в то же самое будущее, которое оставили. Все очень просто!

Джо повалился спиной на ковер: от сердца у него отлегло. Будущее, о котором он только что читал, оказалось безопасным. Изменить его не может ничто.

Когда сердце немного успокоилось, Джо встал. Подошел к зеркалу и стал разглядывать свое отражение: лицо раскраснелось, глаза широко раскрыты, словно он только что проснулся и обнаружил, что все, что ему приснилось, теперь происходит наяву. Он поднес книгу к зеркалу на уровне своей головы, глядя на отражение фотографии поэта. Повернул голову под тем же углом, одной рукой несколько неуклюже обнимая воображаемую Диану. Сходство получилось не совсем идеальное: помимо очевидной проблемы с музой, которой в данный момент рядом не было, в глубине глаз этого поэта, взгляд которых у него, как он ни бился, воспроизвести не получалось, таилось нечто непостижимое. «Не „этого поэта“, – напомнил себе он, – а Джозефа Грина». Он даже произнес это имя вслух, стараясь английским акцентом придать ему значимости, чтобы звучало под стать шрифту с засечками на обложке.

Он вдруг посмотрел на ситуацию иначе, словно голограмму повернул. Джо увидел себя со стороны, и то, что он увидел, было очень смешно. Он расхохотался и, прижимая книгу к лицу, повалился на кровать.

– Черт бы меня побрал, это же все реально, – промычал он в страницы. – Это все случится на самом деле.

Он смеялся, извиваясь всем телом, и никак не мог остановиться: вобрав в себя всю энергию стихов, сжавшуюся в нем, подобно пружине, он отпустил ее, пружина разжалась и выбросила энергию радости во внешний мир.

Наконец отсмеявшись, Джо сел. Оглядел знакомые предметы в комнате: разбросанные по полу игрушки (шотландскую корову, автобус и пингвина); философские книги – так и не прочитанные, они лежали на подоконнике; потрепанное пальто, наброшенное на спинку стула, куда он его швырнул. Из кармана пальто торчало что-то розовое.

Не то чтобы Джо решил все сейчас. Да, в общем-то, действительно не решал. «Все, что вы делаете в прошлом, уже произошло». Джо встал – тело двигалось будто само по себе, без участия его воли – и расправил на столе рекламку. «Стихи о любви на века». Он представил в зале «Эй-ди-си» зрителей, охваченных восторгом оттого, что увидели начало его блестящего будущего. Он отбросил это видение, поскольку еще не испытал такой любви, о которой стоило бы писать. Но его будущая версия таких сложностей не имела. Он влюблялся и становился просветленным, более интересным для окружающих, готовым сочинять стихи, которые ему всегда было суждено сочинять.

Джо снова открыл книгу. Листал, читал и размышлял, оценивая каждое стихотворение, и наконец остановился на одном, посвященном поцелую, – экспрессивном, но отнюдь не инфантильном, чувственном, но без неловкости. Открыл ноутбук, свернул окно мессенджера, которым пользовался в основном для того, чтобы попросить Роба приготовить чай, и открыл университетскую почтовую программу. Нажал на «Новое письмо» набрал текст этого стихотворения, строка за строкой, постоянно проверяя, не допустила ли его несовершенная, юная ипостась ошибку. Процесс был странный, медитативный, взгляд его метался между печатным листом книги будущего и светящимся экраном настоящего. Он чувствовал, как слова одно за другим проходят сквозь его существо, словно писал под диктовку кого-то более могущественного, чем он, – не музы, но лучшей версии себя самого.

Джо перечитал набранный текст и удовлетворенно кивнул. Ввел указанный в листовке адрес почты. Рука зависла над клавишей «отправить», и тут его вдруг охватила дрожь сомнения. Он попытался себя успокоить. Ведь это его стихи. Тот факт, что он, строго говоря, их никогда не писал, к делу не относится. Но все же никак не получалось избавиться от мысли о том, что он поступает неправильно, если не с моральной, то с метафизической точки зрения. Взгляд метнулся к подоконнику, где лежали книги по философии. Если бы он их читал, возможно, лучше бы понял, каковы могут быть последствия того, что он сейчас собирается сделать.

Дверь гостиной хлопнула, возвещая приход Роба.

– Грини, что я говорил тебе по поводу захвата моего судна, когда на борту платежеспособные клиенты? Пришлось сказать начальнице, что ты несчастный сумасбродный мальчишка, воспитанный лебедями… Иначе она бы меня точно уволила. – Шаги его звучали все ближе. – Чем ты там занимаешься? Работаешь? Я должен это увидеть своими глазами.

Джо запаниковал, опустил веки и нажал «Отправить».