Вермахт не считал необходимым возить своих союзников в лимузинах или роскошных экипажах. На следующий день Петерсен и его спутники пересекли Италию в кузове древнего грузовика, у которого хоть и были на месте все колеса, но, похоже, полностью отсутствовали рессоры. От тряски стучали зубы, а громкий непрекращающийся дребезжащий звук делал практически невозможными любые разговоры. Натянутый на обручи брезентовый верх был открыт сзади, а в высшей точке Апеннин температура падала ниже нуля. Путешествие можно было назвать в чем-то незабываемым, но отнюдь не с точки зрения комфорта.

Вонь дизельных выхлопов могла бы показаться невыносимой, но ею можно было все-таки пренебречь в сравнении с ароматом, источаемым черными сигарами Джордже. Из уважения к чувствам попутчиков он расположился в задней части грузовика и в те редкие моменты, когда не курил, удовлетворялся содержимым стоявшего у его ног ящика с пивом. Казалось, холод его ничуть не берет, да так оно, похоже, и было, поскольку природа снабдила Джордже превосходной теплоизоляцией.

Фон Караяны, в своей новообретенной зимней одежде, сидели спереди слева, на жесткой деревянной скамье, подавленные и молчаливые. Вид у них был такой же безрадостный, как и накануне, когда Петерсен с ними расстался, что могло быть естественной реакцией на дорожные неудобства, но, скорее всего, думал Петерсен, они все еще не избавились от своих оскорбленных чувств. Мало чем помогало и присутствие Алекса, чье угрюмое молчание и мрачное выражение лица могло быть легко воспринято как признак дурных намерений. Караяны не могли знать, что Алекс с этим же выражением смотрит и на своих родителей, к которым относился с крайним уважением и любовью.

Они остановились на обед в крошечной деревушке в окрестностях Корфинио, после того как без особых происшествий, хотя местами, можно сказать, и чудом, преодолели опасные петляющие дороги Апеннинского хребта. Из Рима они выехали в семь утра, и им потребовалось пять с лишним часов, чтобы одолеть сотню миль. Учитывая состояние дорог и дряхлость грузовика вермахта – без опознавательных знаков, итальянского производства, – средняя скорость в двадцать миль в час была неплохим результатом. С некоторым трудом – у всех, за исключением Джордже, затекли и замерзли руки и ноги – они спустились с заднего борта и огляделись сквозь пелену слабого снегопада.

Смотреть, впрочем, было особо не на что. Деревушка, у которой даже имени не имелось, состояла из горстки каменных домиков, почтового отделения и небольшой таверны. Близлежащий Корфинио, хотя тоже городок не из крупных, предложить мог значительно больше с точки зрения удобств. Но полковник Лунц, помимо профессионального, почти маниакального стремления все засекречивать, разделял общее и, конечно же, несправедливое мнение своих коллег, старших офицеров вермахта, что все итальянские союзники – изменники, предатели и шпионы, пока не доказано обратное.

Доброжелательный хозяин таверны производил странное впечатление. Он постоянно нервничал и робел – весьма необычная черта для владельцев подобных горных заведений. Удивительно неловкий официант, по-своему услужливый и всегда готовый помочь, единственное, что сообщил, так это свое имя, Луиджи, на чем их общение и закончилось. В самой таверне было достаточно тепло и уютно, в открытом очаге горели сосновые поленья, давая почти столько же искр, сколько и жара. Еда была простой, но сытной, а вино и пиво, на которые совершил свой привычный набег Джордже, регулярно появлялись на столе без дополнительных просьб. Атмосфера за обедом царила, однако, нисколько не компанейская.

Молчание – не лучший спутник застолья. За дальним маленьким угловым столиком водитель грузовика и его напарник – по сути, вооруженный охранник, путешествовавший со «шмайсером» под сиденьем и «люгером» под одеждой, – о чем-то непрерывно переговаривались приглушенными голосами, но из пятерых за столом Петерсена трое словно лишились дара речи. Алекс, как всегда подавленный и угрюмый, словно бы размышлял об унылом и безнадежном будущем. Фон Караяны, которые, по их собственному признанию, сегодня не завтракали, едва притрагивались к еде и, несмотря на достаток времени и удобную возможность поговорить, ограничивались лишь ответами на вопросы. Петерсен, как всегда расслабленный, время от времени отпускал любезности, но не проявлял особого желания прервать молчание, которого, похоже, просто не замечал. Джордже, наоборот, прилагал все усилия, чтобы его нарушить, болтая без умолку.

Начатый им разговор свелся к вопросам, адресованным непосредственно фон Караянам. Потребовалось не так уж много времени, чтобы выяснить, что они, как и предполагал Петерсен, словенцы австрийского происхождения. Они закончили начальную школу в Любляне, среднюю школу в Загребе, а потом Каирский университет.

– Каир? – Джордже попытался завести брови за линию волос. – Каир? Что, во имя всего святого, заманило вас в это культурное захолустье?

– Это было желание наших родителей, – ответил Михаэль, стараясь оставаться холодным и отстраненным, но в его голосе слышались лишь оборонительные нотки.

– Каир! – повторил Джордже, недоверчиво качая головой. – Могу я поинтересоваться, что же вы там изучали?

– Вы задаете слишком много вопросов, – сказал Михаэль.

– Просто любопытно, – объяснил Джордже. – Отеческое любопытство. И конечно же, забота о несчастной молодежи нашей бедной расколотой страны.

Зарина впервые улыбнулась – хоть и едва заметно, но явно давая понять, на что она способна, если попытается.

– Вряд ли все это всерьез вас интересует, господин… э…

– Зови меня Джордже. Откуда ты знаешь, что может меня интересовать? Меня интересует все.

– Мы изучали экономику и политику.

– Боже мой! – Джордже хлопнул ладонью по лбу. Как классический актер он умер бы с голоду, но как актеру любительского театра ему бы не было равных. – Господи, девочка моя, и ты отправилась в Египет, чтобы изучать столь важные вопросы? Неужели вам не хватило всей вашей учебы, чтобы понять, что это беднейшая страна на Ближнем Востоке, что их экономика не просто едва волочит ноги, но пребывает в состоянии полного коллапса, что они должны бесчисленные миллионы фунтов, долларов, любой мыслимой валюты любой мыслимой стране? Вот и вся их экономика. Что касается политики, то они не более чем политический мяч для любой страны, которой захочется поиграть в футбол на их засушливых и бесплодных пустынных землях. – Джордже сделал паузу, возможно восхищаясь собственным красноречием, а может, ожидая ответа. Ответа не последовало, и он снова покачал головой. – И что же, интересно, имели ваши родители против нашего лучшего учебного заведения? Естественно, я имею в виду Белградский университет. – Он снова замолчал, будто размышляя. – Надо признать, у Оксфорда и Кембриджа есть свои плюсы. Как и у Гейдельберга, Сорбонны, Падуи и парочки учебных центров поменьше. Но нет – Белградский университет самый лучший.

Зарина снова едва заметно улыбнулась:

– Похоже, вы много знаете про университеты, господин… э… Джордже.

Вместо того чтобы самодовольно улыбнуться в ответ, Джордже совершил почти невозможное, изобразив крайнюю степень скромности.

– Мне повезло, большая часть моей взрослой жизни была связана с учеными, включая самых выдающихся.

Фон Караяны переглянулись, но промолчали – им вовсе незачем было говорить, что, по их мнению, любая подобного рода связь могла сводиться лишь к роли мальчика на побегушках. Должно быть, они полагали, что он научился своей речевой манере, убирая в аудиториях или прислуживая при кафедре. Джордже не подал виду, будто заметил что-то неподобающее, – собственно, он просто ничего не заметил.

– Что ж, – со всей возможной беспристрастностью продолжал Джордже, – не мое дело судить о вине отцов перед сыновьями или, если на то пошло, матерей перед дочерями. – Внезапно он сменил тему: – Вы, конечно же, роялисты?

– Почему «конечно же»? – резко ответил Михаэль.

Джордже вздохнул:

– Я надеялся, что пребывание в стенах низшего учебного заведения на берегах Нила не лишило вас присущего нашим соотечественникам здравомыслия. Не будь вы роялистами, вы бы не отправились с нами. К тому же мне рассказал об этом майор Петерсен.

Зарина быстро взглянула на Петерсена:

– Вы всегда так относитесь к доверительной информации?

– Я не знал, что она доверительная. – Петерсен небрежно махнул рукой. – Слишком уж она для этого малозначительна. В любом случае Джордже знает все мои секреты.

Неуверенно посмотрев на него, Зарина потупила взгляд – упрек мог быть вполне реальным. Или подразумеваемым. Или всего лишь воображаемым.

– Я просто слегка озадачен, – сказал Джордже. – Вы роялисты. Ваши родители, надо полагать, тоже. Для королевской семьи и приближенных к ней нет ничего необычного в том, чтобы посылать детей учиться за границу. Но не в Каир, а в Северную Европу. Конкретнее – в Англию. Между югославской и британской королевскими семьями существуют тесные связи, особенно кровные. Что выбрал король Петр в качестве места для изгнания? Лондон, где он сейчас пребывает. Князь-регент, князь Павел, тоже под опекой британцев.

– В Каире говорят, будто он в плену у британцев. – Михаэля, похоже, не особо волновало, что говорят в Каире.

– Чушь. Его содержат под охраной для его же безопасности, но его свобода ничем не ограничена. Он регулярно снимает деньги со счетов в лондонском банке. Банк Кауттс – так уж вышло, что это одновременно и банк британской королевской семьи. Самый близкий друг князя Павла в Европе – муж его сестры, герцог Кентский; вернее, был таковым, пока герцог не погиб в катастрофе гидросамолета в прошлом году. И всем известно, что в ближайшее время Павел отправляется в Южную Африку, а тамошний генерал Смэтс – особо близкий друг британцев.

– Ну да, – кивнул Михаэль. – Вы говорили, что озадачены. Я тоже озадачен. Две южноафриканские дивизии этого генерала Смэтса сражаются вместе с Восьмой армией в Северной Африке, так ведь?

– Так.

– Против немцев?

– С кем еще они могут сражаться? – с необычным для него раздражением бросил Джордже.

– То есть друзья нашей королевской семьи сражаются с немцами. Мы роялисты, и мы сражаемся вместе с немцами, а не против них. Как-то все слишком запутанно.

– Тебя-то уж точно не запутаешь. – Зарина вновь слегка улыбнулась. Петерсен начал подозревать, что ему придется пересмотреть сложившееся о ней первое впечатление. – А вы что скажете, Джордже?

– Никакой запутанности, – пренебрежительно махнул рукой Джордже. – Всего лишь временная мера, ради удобства и целесообразности. Да, мы сражаемся вместе с немцами, но мы не сражаемся за них. Мы сражаемся за самих себя. Когда немцы выполнят свое предназначение, им придет время уйти. – Джордже снова наполнил свою кружку, осушил ее наполовину и вздохнул, то ли удовлетворенно, то ли с грустью. – Нас постоянно недооценивают как важную часть того, что остальная Европа называет неразрешимой балканской проблемой. Для меня нет никакой проблемы, только цель. – Он опять поднял кружку. – Югославия.

– Никто не собирается с этим спорить, – сказал Петерсен и посмотрел на девушку. – Кстати, если уж зашел разговор о королевской семье, который завел Джордже, – ты вчера упоминала, что знакома с королем Петром. Насколько хорошо?

– Он тогда был князем Петром. Не слишком хорошо. Видела его пару раз на каких-то формальных мероприятиях.

– Я тоже. Вряд ли мы обменялись больше чем десятком слов. Умный парнишка, приятный с виду, наверняка из него выйдет хороший король. Жаль, что хромает.

– Что?

– Ну, на левую ногу.

– Ах, это… Ну да. Я подумала…

– Он не любит об этом говорить. Все эти зловещие истории о том, как он был ранен, – полная ерунда. Всего лишь несчастный случай на охоте. – Петерсен улыбнулся. – Вряд ли придворного, который перепутал своего будущего монарха с диким кабаном, ждет выдающаяся дипломатическая карьера. – Он поднял взгляд и правую руку, и к ним тут же поспешил хозяин таверны. – Счет, пожалуйста.

– Счет? – На мгновение показалось, будто хозяин сильно удивлен, даже ошеломлен. – Ах счет! Конечно. Счет. Сию минуту. – Он быстро удалился.

Петерсен взглянул на фон Караянов:

– Жаль, что у вас не было аппетита, – перед последним этапом путешествия стоило бы подзарядиться. В любом случае дорога теперь пойдет вниз под уклон, и мы направляемся в сторону Адриатики и морского климата. Там должно быть теплее.

– Вовсе нет. – Это произнес Алекс с вполне предсказуемой мрачной уверенностью в голосе – произнес впервые с того момента, как они появились в таверне. – Мы здесь почти уже час, и ветер усиливается. Всерьез усиливается. Сами послушайте – и поймете. – Они услышали низкий стонущий вой, не предвещавший ничего хорошего. Алекс с серьезным видом покачал головой. – Восточно-северо-восточный. Со стороны Сибири. Будет очень холодно, – с мрачным удовлетворением проговорил он, – впрочем, по-другому он просто не умел. – А когда зайдет солнце, станет очень-очень холодно.

– Утешил, что называется. – Петерсен взглянул на принесенный хозяином таверны счет, протянул несколько банкнот и, отмахнувшись от предложенной сдачи, спросил: – Как думаете, можно будет купить у вас несколько одеял?

– Одеял? – хозяин озадаченно нахмурился, услышав столь необычную просьбу.

– Одеял. Нас ждет долгий путь, в нашем транспорте нет обогрева, а сегодня вечером будет очень холодно.

– Не проблема. – Трактирщик исчез и вернулся буквально через минуту с охапкой тяжелых разноцветных шерстяных одеял, которые он свалил на ближайший стол. – Этого хватит?

– Более чем. Весьма любезно с вашей стороны. – Петерсен достал деньги. – Сколько с меня?

– За одеяла? – Трактирщик протестующе поднял руки. – У меня тут не магазин. Я не беру плату за одеяла.

– Возьмите, я настаиваю. Одеяла стоят денег.

– Если позволите… – Водитель грузовика встал из-за стола и подошел к ним. – Завтра я буду тут проезжать на обратном пути и привезу их с собой.

Петерсен поблагодарил, и на этом все кончилось. Алекс, за которым последовали фон Караяны, помог трактирщику отнести одеяла в грузовик. Петерсен и Джордже задержались на крыльце, закрыв как внутреннюю, так и внешнюю двери.

– Ты жуткий лжец, Джордже, – восхищенно проговорил Петерсен. – Хитрый и дьявольски коварный. Я уже говорил, что мне вряд ли бы захотелось оказаться у тебя на допросе. Достаточно тебе только спросить, и ты сразу получаешь нужный ответ, что бы тебе ни сказали – «да», «нет» или вообще ничего.

– Когда проведешь двадцать пять лучших лет своей жизни, имея дело с тупоголовыми студентами… – Джордже пожал плечами, будто сказать ему было больше нечего.

– Я не тупоголовый студент, и тем не менее. У тебя сложилось мнение о наших юных друзьях?

– Сложилось.

– У меня тоже. У меня также сложилось о них еще одно мнение, а именно: в то время как Михаэль явно не блещет интеллектом, к девушке стоит присмотреться. Думаю, она может быть вполне умна.

– Я часто замечал подобное у братьев и сестер, особенно у близнецов. Разделяю твое мнение. Симпатичная и умная.

– Опасное сочетание? – улыбнулся Петерсен.

– Если девушка хорошенькая, ничего опасного. А у меня нет оснований считать иначе.

– Ты просто чересчур восприимчив для своего возраста. Что скажешь про хозяина?

– Запуганный, несчастный, и это странно, на вид он вполне крепкий мужик, для которого вполне естественно вышвыривать за порог перебравших пьяниц. К тому же, похоже, его сбило с толку твое предложение заплатить за еду. Создается справедливое впечатление, что тут бывают некие путешественники, которые за еду не платят. И его отказ взять деньги за одеяла выглядит не менее странно. В смысле, странно для итальянца, потому что ни разу в жизни я не видел итальянца, не имеющего желания подзаработать. Петр, друг мой, даже ты бы наверняка нервничал, если бы работал или вынужден был работать на немецкую СС?

– Полковник Лунц отбрасывает длинную тень. А что насчет официанта?

– Гестапо упало в моих глазах. Посылая шпиона под видом официанта, им следовало по крайней мере хотя бы чуточку обучить его зачаткам обслуживания посетителей за столом. Реально он поверг меня в замешательство… – Джордже помедлил. – Ты что-то говорил про короля Петра?

– Ты сам поднял эту тему.

– Это несущественно, не увиливай. Будучи главой университетской кафедры, я считался – вполне по праву – культурным человеком. То же можно было сказать и о князе Павле, хотя его интересы лежали больше в области искусства, чем филологии. Не важно. Мы не раз встречались и в университете, и на королевских приемах в городе. Что важнее, я два-три раза видел князя Петра, тогда он был еще князем. И в то время он не хромал.

– Он и сейчас не хромает.

Джордже посмотрел на Петерсена и медленно кивнул:

– И ты еще называл меня дьявольским хитрецом?

Петерсен открыл наружную дверь и похлопал его по плечу:

– Мы живем в дьявольские времена, Джордже.

Вторая половина поездки прошла лучше первой, но ненамного. Закутанные по уши в тяжелые одеяла, фон Караяны больше не дрожали и не стучали зубами, но выглядели ничуть не живее и не общительнее, чем утром, погруженные в угрюмое молчание. Они продолжали молчать даже тогда, когда Джордже, перекрикивая жуткий механический лязг, предложил им бренди, чтобы облегчить их страдания. Зарина вздрогнула, а Михаэль покачал головой. Возможно, они поступили разумно, ибо то, что предлагал им Джордже, было отнюдь не французским коньяком, а убийственной разновидностью местной сливовицы.

Примерно за двенадцать километров от Пескары они свернули с шоссе номер пять возле Кьети, добравшись до дороги вдоль побережья Адриатики у Франкавиллы, когда уже наступили преждевременные сумерки – преждевременные из-за собирающихся темно-серых туч, которые, как неумолимо сообщил Алекс, могли предвещать сильный снегопад. Прибрежная дорога, шоссе номер шестнадцать, оказалась лучше дороги через Апеннины – впрочем, вряд ли могло быть иначе, – и относительно комфортное, хотя не менее шумное, путешествие до Термоли заняло не более двух часов. Термоли военного времени, к тому же ночью, зимой, вряд ли вызвал бы порыв творческого вдохновения в душе поэта или композитора, не наводя ни на какие иные чувства, кроме тоски и депрессии: серый, тусклый, грязный и, казалось, полностью безлюдный, не считая нескольких заведений с небрежно затемненными окнами – видимо, кафе или таверн. Портовый район, впрочем, выглядел много лучше, чем набережные Рима, – здесь не было затемнения, лишь приглушенное освещение, вряд ли сильно отличавшееся от обычного. Когда грузовик остановился у пристани, света желтых фонарей над головой вполне хватало, чтобы различить очертания стоявшего у причала корабля, который должен был доставить их в Югославию.

В том, что это торпедный катер, сомнений не возникало. Возраст его, однако, определить было сложно. Ясно было одно – он побывал во многих сражениях, понеся серьезные, хотя и не смертельные, повреждения как в частях корпуса, так и надстроек. Ремонтировать его не пытались, никто не счел нужным хотя бы закрасить многочисленные вмятины и шрамы, испещрявшие борт. Торпед на катере не было, по причине отсутствия самих торпедных установок, их с него сняли, как и направляющие для глубинных бомб. Единственным вооружением, если его можно было назвать этим словом, оставалась пара одноствольных орудий, одно – впереди мостика, другое – на корме. Они подозрительно напоминали пулемет «гочкис», самое ненадежное оружие, которое когда-либо по ошибке попадало на флот.

На пристани, возле трапа катера, стоял высокий мужчина в форме, смутно напоминавшей флотскую, во флотской фуражке без кокарды, накрывавшей тенью его лицо, но не сгорбленные плечи и выдающуюся снежно-белую бороду в стиле Буффало Билла[6]. Он поднял руку, то ли приветствуя подошедшего Петерсена, за которым следовали остальные, то ли отдавал ему честь.

– Добрый вечер. Меня зовут Пьетро. Вы, надо полагать, тот самый майор, которого мы ждем?

– Добрый вечер. Да.

– И четверо спутников, в том числе дама. Прекрасно. Добро пожаловать на борт. Пошлю кого-нибудь за вашим багажом. Пока же капитан желает как можно скорее с вами увидеться.

Они последовали за Пьетро вниз, в помещение, которое могло быть капитанской каютой, штурманской рубкой или офицерской кают-компанией, да, наверное, и было ими одновременно – с пространством на торпедных катерах всегда дефицит. Капитан сидел за столом и что-то писал, а когда вошел Пьетро, даже не удосужившись постучать, развернулся кругом в надежно привинченном к палубе вращающемся кресле.

– Последние гости, Карлос, – сказал Пьетро, останавливаясь рядом. – Майор и четверо его друзей, о которых нам говорили.

– Заходите, заходите. Спасибо, Пьетро. Пришли сюда того юного бандита, ладно?

– Когда он закончит грузить багаж?

– Так точно.

Пьетро вышел. Капитан был молод и широкоплеч, с густыми вьющимися черными волосами, сильно загорелый, с белоснежными зубами, теплой улыбкой и столь же теплым взглядом карих глаз.

– Я лейтенант Джанкарло Тремино, – сказал он. – Зовите меня Карлос. Почти все меня так зовут. Во флоте не осталось никакой дисциплины. – Он покачал головой, показывая на свой белый свитер с высоким воротником и серые фланелевые штаны. – К чему носить форму? Всем и так все равно. – Он протянул Петерсену левую руку. – Добро пожаловать, майор. Не могу предложить вам удобств, как на «Куин Мэри» – в смысле, как в мирное время, – но у нас есть несколько небольших кают, умывальник и туалет, полно вина, и я могу гарантировать вам безопасную доставку в Плоче. Гарантировать – потому, что мы множество раз ходили к Далматинскому побережью и пока что не потонули. Естественно, все когда-нибудь случается в первый раз, но я предпочитаю думать о чем-нибудь более приятном.

– Вы весьма любезны, – ответил Петерсен. – Раз уж решили обращаться друг к другу по имени, то меня зовут Петр.

Он представил остальную четверку, каждого по имени. Карлос с улыбкой пожал всем руки, но даже не попытался встать.

– Прошу прощения, что встречаю вас сидя, – быстро объяснил он свое отсутствие хороших манер. – Думаете, я настолько невежлив и так ленив, что лишний раз с места не встану? – Капитан поднял правую руку, и все увидели затянутую в перчатку кисть. Затем он наклонился, постучал правой рукой по правой ноге, примерно между коленом и щиколоткой. Отчетливый звук удара металла о металл заставил всех вздрогнуть. Выпрямившись, он постучал кончиками пальцев левой руки по тыльной стороне перчатки на правой. Раздавшийся звук точно так же не вызывал сомнений, хотя и был иным – теперь уже плоть соприкасалась с металлом. – К этим металлическим штукам привыкаешь не сразу, – словно извиняясь, произнес Карлос. – Лишние движения – вообще, любые движения – это сплошь неудобства, а кому нравятся неудобства? Увы, я не самый доблестный из римлян.

Зарина закусила губу. Михаэль пробовал притворяться, будто нисколько не потрясен, но безуспешно. За плечами у остальных были полтора года жестоких сражений в югославских горах, поэтому – вполне предсказуемо – они не отреагировали никак.

– Правая рука, правая нога, – покачал головой Петерсен. – Серьезная потеря.

– На самом деле только правая ступня – оторвало по щиколотку. Потеря? Слышали про английского пилота-истребителя, лишившегося обеих ног? Он что, требовал себе инвалидную коляску? Он просил, чтобы ему позволили вернуться в кабину своего «спитфайера», и ему это в конце концов удалось. А вы говорите – потеря!

– Я знаю о нем. Многие о нем знают. И как вы заработали эти… хм… пустяковые царапины?

– Это все вероломный Альбион, – весело ответил Карлос. – Мерзостные, отвратительные британцы. Никогда им не доверяйте. Только подумать, что до войны мы с ними были лучшими друзьями – вместе ходили по Адриатике и Ла-Маншу, состязались в Каусе…[7] ладно, не важно. Мы были в Эгейском море, придерживаясь, как говорят юристы, буквы закона и никому не мешая. Рассвет, густой туман – и внезапно меньше чем в двух километрах в разрыве тумана появился большой британский военный корабль.

Карлос сделал паузу – возможно, для пущего эффекта.

– Насколько мне известно, – спокойно произнес Петерсен, – британцы никогда не рисковали своими крупными боевыми кораблями к северу от Крита.

– Величину, как и красоту, каждый видит по-своему. Конечно, это был небольшой фрегат, но нам, как вы понимаете, он показался линкором. Мы не были готовы к встрече с ними, зато были готовы они и уже нацелили на нас пушки. Не наша вина – у нас на наблюдательных постах стояли четверо, не считая меня, но у них наверняка имелся радар, а у нас – нет. Первые два снаряда взорвались в воде всего в нескольких метрах от нашего левого борта, и, должен сказать, нашему корпусу пришлось худо. Еще два легких снаряда, где-то по килограмму каждый – британцы их называют «пом-пом», – оказались точнее. Один пробил машинное отделение и вывел из строя двигатель – он, к сожалению, до сих пор не работает, но мы можем обойтись без него, – а другой попал в рулевую рубку.

– Кило взрывчатки в замкнутом пространстве – приятного мало, – заметил Петерсен. – С вами был кто-то еще?

– Да, двое, но они оказались не такими везучими. А потом мы вошли в полосу тумана. – Карлос пожал плечами. – Собственно, все. Дело прошлое.

В дверь постучали, и вошел совсем молодой матрос. Вытянувшись в струну, он отдал честь и отбарабанил:

– Капитан, по вашему приказанию прибыл!

– Прекрасно. У нас гости, Пьетро. Они устали и мучаются от жажды.

– Так точно! – Парень отдал честь и вышел.

– И что вы там говорили о дисциплине? – спросил Петерсен.

– Погодите, он с нами всего лишь месяц, – улыбнулся Карлос.

– Сбежал из школы? – озадаченно поинтересовался Джордже.

– Он старше, чем выглядит. Ну… где-то месяца на три.

– До чего же разновозрастная компания у вас на борту, – заметил Петерсен. – Тот, старший Пьетро, – ему явно за семьдесят.

– Ему намного за семьдесят, – рассмеялся Карлос. Похоже, мир для него был источником неиссякаемого веселья. – Да, компания та еще. Так называемый капитан с двумя действующими конечностями из четырех. Безбородый юнец. Престарелый пенсионер. Погодите, вы еще остальных не видели.

– Говорите – дело прошлое? – спросил Петерсен. – Принимается. Могу я задать вопрос по поводу настоящего? – Карлос кивнул. – Почему вас не отправили в отставку по инвалидности? Или хотя бы не предоставили какую-нибудь работу на берегу? Почему вы все еще на действительной службе?

– Действительной службе? – Карлос снова рассмеялся. – Вряд ли ее можно назвать действительной. Как только мы столкнемся хоть с чем-нибудь, требующим реальных действий, я подам рапорт об увольнении. Видели те два легких орудия, что стоят у нас на носу и корме? Я держу их исключительно ради гордости. Они никогда не использовались ни для атаки, ни для обороны по той простой причине, что оба неисправны. Моя работа не особо утомительна, и моей скромной квалификации вполне хватает. Я родился и вырос в Пескаре, у моего отца была яхта, и не одна. Я проводил детство и до одури долгие университетские каникулы под парусами. Иногда я ходил по Средиземному морю или у берегов Европы, но в основном у югославского побережья. Адриатическое побережье Италии скучно и неинтересно, ни одного достойного упоминания островка между Бари и Венецией, но тысячи далматинских островов – настоящий рай для путешественника-яхтсмена! Я знаю их лучше, чем улицы Пескары или Термоли. И адмиралтейство находит это полезным.

– Темной ночью? – спросил Петерсен. – Без маяков, без буев с подсветкой, без навигационного сопровождения с суши?

– Если бы мне все это потребовалось, вряд ли адмиралтейству была бы от меня особая польза, верно? Ага, вот и помощь прибыла.

Юный Пьетро прилагал героические усилия, чтобы удержаться на ногах под тяжестью своей ноши – плетеной корзины с плоским дном и высокими стенками, внутри которой находилось что-то наподобие небольшого бара. Кроме крепких напитков, вин и ликеров, Пьетро позаботился даже о сифоне с содовой и ведерке со льдом.

– Пьетро пока не дорос до бармена, а у меня нет никакого желания покидать это кресло, – сказал Карлос. – Так что угощайтесь сами, пожалуйста. Спасибо, Пьетро. Попроси двух наших пассажиров присоединиться к нам, если они не против. – Парень вновь отдал честь и удалился. – Еще двое до Югославии. Не знаю, какие там у них дела, впрочем, как не знаю и ваших. Вы не знаете их, они – вас, как проходящие мимо друг друга ночные корабли. Правда, корабли обмениваются опознавательными сигналами. Правила вежливости в открытом море.

Петерсен показал на корзину, из которой Джордже уже наливал фон Караянам апельсиновый сок.

– Еще одно проявление вежливости в открытом море. Должен сказать, несколько смягчает суровые условия тотальной войны.

– Точно такие же чувства и у меня. Но благодарить стоит вовсе не наше адмиралтейство, оно такое же прижимистое, как и адмиралтейства по всему миру. Часть припасов из винных погребов моего отца – и они, смею заметить, привели бы в восторг ваших трехзвездочных сомелье, – а часть подарена заграничными друзьями.

– Крушковац. – Джордже дотронулся до бутылки. – Граппа. Пелинковац. Стара сливовица. Два превосходных марочных вина из дельты Неретвы. Ваши заграничные друзья – все из Югославии. Наш гостеприимный и заботливый юный друг Пьетро – ясновидящий? Он думает, что мы направляемся в Югославию? Или его об этом проинформировали?

– Похоже, подозрительность – часть вашей профессии. Не знаю, что думает Пьетро, не знаю даже, что он может думать. Его никто не информировал. Он просто знает. – Карлос вздохнул. – Боюсь, романтика и очарование плаща и кинжала, тайных миссий – это не наше. Наверное, в Термоли, если поискать, можно найти кого-нибудь, кто совсем уж глух, слеп или туп, хотя я в этом сомневаюсь. Но если даже вы такого найдете, он будет там единственным, кто не знает, что «Коломбо» – так зовется наша увечная посудина – совершает регулярные и пока что вполне надежные рейсы к югославскому побережью. Если это сколько-нибудь вас утешит – я единственный, кто знает, куда именно мы направляемся. Если, конечно, кто-то из вас не проговорился. – Он налил себе скотча. – Ваше здоровье, господа. И ваше, юная дама.

– Мы не очень-то разговариваем на такие темы, но на любые другие я готов говорить сколько угодно, – с грустью проговорил Джордже, и тут же подтвердил собственные слова: – Университет, вы говорили? По морскому профилю?

– По медицинскому.

– Медицинскому? – Джордже налил себе граппы, будто пытаясь смягчить удивление от услышанного. – Только не говорите мне, что вы врач.

– Не стану ничего говорить. Но у меня есть подтверждающий документ.

– Тогда зачем вам все это? – Петерсен обвел рукой помещение.

– Хороший вопрос. – Карлос на мгновение погрустнел, как до этого погрустнел Джордже. – Итальянский военный флот. Впрочем, как и любой другой. Взять, к примеру, опытного механика – казалось бы, ему самое место в машинном отделении корабля. И кем он становится? Коком. А шеф-повар из модного ресторана? Пулеметчиком. – Он сделал рукой жест, такой же, как до этого Петерсен. – Поэтому, руководствуясь своей всеохватной мудростью, меня поставили на это место. Доктор Тремино, перевозчик первого класса. А учитывая состояние транспортного средства – скорее, второго. – (В дверь постучали.) – Входите, входите.

Через низкий комингс шагнула молодая женщина, которой могло быть от двадцати до тридцати пяти, среднего роста, в синем свитере, такого же цвета жакете и юбке, бледная, без следов косметики, неулыбчивая, серьезная. Ее черные как ночь волосы низко падали на лоб, словно вороново крыло, почти скрывая левую бровь. Оспина на левой скуле лишь подчеркивала, а не преуменьшала классическую вневременную красоту ее черт, которая, вероятно, не изменилась бы и через двадцать, и через тридцать лет. Мужчину, вошедшего вслед за ней, тоже вряд ли изменило бы время, но вовсе не по причине идеального совершенства его лица. Высокий, крепко сложенный, светловолосый, он был безнадежно уродлив, и виной тому была отнюдь не природа. Судя по виду его ушей, щек, подбородка, носа, зубов, за время своей карьеры ему приходилось вступать в частый и ожесточенный контакт со множеством как тупых, так и острых предметов. При всем при том лицо вошедшего сохраняло определенную привлекательность, в основном благодаря искренней улыбке; похоже было, его, как и Карлоса, никогда не покидает веселое расположение духа.

– Это Лорен и Джакомо, – объявил Карлос, а затем представил им Петерсена и всех остальных. У Лорен оказался мягкий негромкий голос, по тону и тембру удивительно схожий с Зариной, чего вполне предсказуемо нельзя было сказать о Джакомо. Сила, с какой он пожимал руку, внушала страх, и лишь Зарину он взял легонько за пальцы и галантно поцеловал тыльную сторону ее кисти. Подобный жест в исполнении Джакомо вполне мог показаться показным, театральным, но никто его так не воспринял, в том числе и сама Зарина, которая лишь улыбнулась молча, – это была первая улыбка, которую Петерсен увидел у нее на лице. Его нисколько не удивило, что зубы девушки повергли бы в восторг любого дантиста или, наоборот, привели бы к отчаянию, в зависимости от того, какие соображения были для него важнее – эстетические или финансовые.

– Угощайтесь. – Карлос показал на плетеную корзину. Джакомо, явно как человек действия, уговаривать себя не заставил. Он налил Лорен бокал минеральной воды «пеллегрино», из чего следовало, что он уже с ней знаком и что она разделяет отвращение фон Караянов к алкоголю, затем смешал себе скотч с водой, сел и лучезарно улыбнулся присутствующим:

– Здоровья всем! – Он поднял свой наполненный до краев стакан. – И пусть трепещут наши враги!

– Какие-то конкретные враги? – спросил Карлос.

– Слишком долго пришлось бы перечислять. – Джакомо попытался изобразить грусть, но безуспешно. – У меня их много. – Он сделал большой глоток. – Это что, какое-то совещание, капитан Карлос?

– Совещание, Джакомо? Господи, нет. – Петерсену не потребовалось особых дедуктивных способностей, чтобы понять, что эти двое познакомились отнюдь не сегодня. – Зачем мне устраивать совещание? Моя работа – доставить вас туда, куда вам нужно, и помочь мне в этом вы никак не можете. После того, как вы высадитесь на берег, я не смогу помочь вам, что бы вы ни собрались делать. Так что совещаться не о чем. Но как перевозчику мне доставит удовольствие представлять друг другу моих гостей. Люди вашей профессии зачастую слишком быстро реагируют на опасность, действительную, мнимую ли, ту опасность, которую они могут почувствовать, встретив кого-нибудь незнакомого ночью на темной палубе. Сейчас такой опасности нет. А есть три вещи, о которых я хотел бы коротенько упомянуть. Во-первых – размещение. Лорен и Джакомо предоставлены отдельные каюты, если можно так назвать нечто размером с телефонную будку. Все честно. Первым достается лучшее. У меня есть еще две каюты, одна на троих, другая на двоих. – Он взглянул на Михаэля. – Вы с… Зариной – брат и сестра?

– Кто вам сказал? – Вряд ли Михаэль собирался проявлять агрессию, но его нервная система успела пострадать от встречи с Петерсеном и его друзьями, и в словах молодого человека прозвучала неподдельная злость.

Карлос слегка наклонил голову.

– Господь наделил меня глазами, – без тени улыбки ответил он, – и они говорят мне, что передо мной близнецы.

– Не проблема. – Джакомо поклонился смущенной девушке. – Юная дама окажет мне честь поменяться со мной каютами?

– Вы очень любезны, – кивнула она с улыбкой.

– Второе – еда. Вы можете поесть на борту, но не рекомендую. Джованни готовит исключительно под принуждением и постоянно протестует. Я его не виню – он наш механик. Все, что выходит с камбуза, даже кофе, имеет вкус и запах машинного масла. Тут неподалеку есть сносное кафе – скажем так, относительно сносное, но меня там знают. – Он по очереди улыбнулся обеим женщинам. – Думаю, я к вам присоединюсь, хотя и придется пойти на немалые жертвы. Третье. Вы можете сходить на берег, когда захотите, впрочем, с трудом себе представляю, кому бы захотелось на берег в такую ночь – ну разве что только затем, чтобы избежать стряпни Джованни. На улице полицейские патрули, но их энтузиазм обычно падает вместе с температурой воздуха. Если все-таки наткнетесь на какой-нибудь, просто скажите, что вы с «Коломбо», – в самом худшем случае вас препроводят сюда для проверки.

– Пожалуй, рискну, несмотря на погоду и полицию, – сказал Петерсен. – То ли годы уже не те, то ли просто слишком много часов провел в этом клятом грузовике, а может, то и другое вместе, но ноги размять не мешает.

– Тогда возвращайтесь через час, и пойдем поедим. – Карлос взглянул на висевшие на переборке часы. – Мы должны вернуться к десяти. Отправляемся в час ночи.

– Так поздно? – с нескрываемым удивлением спросил Михаэль. – Это же еще через несколько часов. Почему бы нам…

– Отправляемся в час ночи, – терпеливо повторил Карлос.

– Но ветер усиливается. Море уже наверняка неспокойно. И будет еще неспокойнее.

– Да, может быть неприятно. Плохо переносишь море, Михаэль? – В словах Карлоса звучало сочувствие, чего нельзя было сказать о выражении его лица.

– Нет… да… не знаю. Не понимаю… в смысле, не могу понять…

– Михаэль, – мягко сказал Петерсен. – На самом деле никого не волнует, чего ты не понимаешь или не можешь понять. Лейтенант Тремино – капитан. Капитан принимает решения. Никто и никогда не спорит с капитаном.

– На самом деле все очень просто. – Карлос явно обращался к Петерсену, а не к Михаэлю. – Гарнизон, который охраняет порты, такие, как Плоче, – вовсе не специальные войска. Тамошние солдаты – либо престарелые деды, либо зеленые юнцы. И те и другие постоянно нервничают и готовы стрелять по любому поводу, а то, что им сообщают по радио о моем прибытии, похоже, никак не остужает их пыл. Опыт и несколько удачных спасений научили меня, что самое разумное – прибывать на рассвете, чтобы даже самые подслеповатые глаза увидели, как бравый капитан Тремино идет под самым большим итальянским флагом на всей Адриатике.

Ветер, как и говорил Михаэль, действительно усилился и пронизывал до костей, но Петерсен и двое его спутников страдали недолго, благодаря безошибочно работавшему радару в голове у Джордже. Таверна, в которой они оказались, выглядела столь же захолустно, как и любая портовая таверна, но там, по крайней мере, было тепло.

– Не слишком долгая прогулка, чтобы размять ноги, – заметил Джордже.

– С моими ногами все в порядке. Я просто хотел поговорить.

– Почему не в каюте? У Карлоса больше вина, граппы и сливовицы, чем он может употребить…

– Как мы уже говорили, у полковника Лунца длинные руки.

– Ах вот оно что! Жучок?

– А ты бы от него такого не ожидал? Было бы странно с твоей стороны.

– Увы, боюсь, я понимаю, о чем ты.

– А я нет, – с обычной для него подозрительностью бросил Алекс.

– Карлос, – сказал Петерсен. – Я его знаю. Вернее, я знаю, кто он. Я знал его отца, капитана флота, в отставке, но в списках резерва – почти наверняка он сейчас на действительной службе, капитан крейсера или вроде того. Он стал капитаном запаса итальянского флота тогда же, когда мой отец стал полковником запаса югославской армии. Оба любили море, и оба занимались торговлей корабельным оборудованием, причем весьма успешно. Их пути почти неизбежно пересеклись, и они стали лучшими друзьями. Они часто встречались, обычно в Триесте, и я несколько раз при этом присутствовал. Мы фотографировались, и Карлос вполне мог видеть фото.

– Если он их видел, – проговорил Джордже, – остаются лишь благостные надежды, что невзгоды судьбы и груз прошедших лет помешают Карлосу опознать в майоре Петерсене прежнего беззаботного юнца.

– Это что, так важно? – спросил Алекс.

– Я знал полковника Петерсена много лет, – ответил Джордже. – В отличие от его сына, он был весьма откровенным человеком.

– Вот как?

– Жаль Карлоса, очень жаль. – В голосе Джордже прозвучала грусть, возможно вполне искренняя. – В высшей степени приятный молодой человек. То же можно сказать и о Джакомо – естественно, за исключением молодости. Неплохо бы иметь их обоих рядом в минуты невзгод и опасностей, а других минут, похоже, у нас не бывает. – Он покачал головой. – Ах, где мои башни из слоновой кости?

– Ты должен быть благодарен за эту щепотку реализма, Джордже. Как раз тот самый противовес, в котором нуждаетесь вы, ученые. Что скажешь про Джакомо? Итальянский аналог британского коммандос?

– Джакомо жестоко били или жестоко пытали, а может, и то и другое вместе. Несомненно, готовый материал для коммандос. Но не итальянского. Черногорского.

– Черногорского?

– Ну, знаешь, Черногория, – Джордже порой был способен на изысканный сарказм, дар, отточенный и доведенный до совершенства за проведенное в академических кругах время, – провинция нашей родной Югославии.

– Со светлыми волосами и безупречным итальянским?

– Светлые волосы – не редкость в Черногории, и, хотя его итальянский весьма хорош, легкий акцент угадывается безошибочно.

Петерсен не усомнился в его словах ни на мгновение. Способность Джордже различать языки, диалекты, акценты и все их тонкости вошла в поговорку и была известна далеко за пределами Балкан.

Ужин оказался более чем сносным, заведение – более чем приличным. Карлоса там не только знали, но и относились к нему почтительно. Лорен в основном молчала, а если говорила, то лишь с сидевшим рядом с ней Карлосом. Похоже, она тоже родилась в Пескаре. Вполне предсказуемо, что ни Алекс, ни Михаэль, ни Зарина не вставили в разговор ни слова, впрочем это никого не волновало. Карлос и Петерсен беседовали расслабленно, хотя это тоже не имело особого значения, поскольку, когда в разговор включались Джакомо и Джордже, зачастую одновременно, они тут же заполняли любые паузы, говорили много, но в основном ни о чем.

Когда возвращались на корабль, пришлось сражаться не только с заметно усилившимся ветром, но и с мокрым снегом. Карлос, чуть под хмельком, держался на ногах не столь уверенно, как ему казалось, или, скорее, как, по его мнению, должно было казаться остальным. Споткнувшись во второй раз, он шел дальше рука об руку с Лорен; кто кого взял под руку, можно было только догадываться. Когда они подошли к трапу, «Коломбо» заметно покачивался у причала; это здесь, в гавани, что-то будет в открытом море?

К удивлению Петерсена и его плохо скрываемому раздражению, сменившемуся едва ли не злостью, внизу их ждали еще пятеро. Предводитель пятерки, представившийся как Алессандро, – Карлос проявлял к нему необычайное уважение – был высок и худ, с седыми волосами, крючковатым носом, бескровными губами и зачатками бровей. Троих из четверых спутников, они были примерно вдвое его моложе, он представил как Франко, Колу и Зеппа, что, вероятно, было сокращением от имен Франческо, Николас и Джузеппе; четвертого звали Гвидо. Как и их предводитель, они были в невыразительной штатской одежде. И так же, как он, производили впечатление людей, которые куда лучше чувствовали бы себя в форме. Их лица, как и у Алессандро, были холодны, жестки и бесстрастны.

Быстро глянув на Джордже, Петерсен повернулся и покинул каюту. Джордже и Алекс последовали за ним. Петерсен едва успел что-то сказать, когда в коридоре появился Карлос и быстро направился к ним:

– Вы чем-то расстроены, майор Петерсен?

Карлос уже не называл его «Петр». В голосе капитана сквозила легкая тревога.

– Мне, по-вашему, нужно радоваться? Да, я говорил Михаэлю, что никто никогда не оспаривает решений капитана, но это совсем другое дело. Как я понимаю, эти люди – тоже пассажиры до Плоче? – (Карлос кивнул.) – Где они будут спать?

– У нас есть кубрик на пятерых. В носовой части. Я не думал, что это стоит упоминания, впрочем, как и факт их присутствия…

– Еще не радует то, что в Риме у меня сложилось четкое впечатление: путешествовать мы будем одни. Я не договаривался с вами насчет того, что с нами будут еще пятеро, даже семеро мне совершенно незнакомых людей. Меня также не радует, что вам они знакомы – по крайней мере, Алессандро. – Карлос хотел что-то сказать, но Петерсен остановил его жестом. – Вряд ли вы считаете меня настолько тупым, чтобы это отрицать. Не в ваших правилах проявлять почтение, граничащее чуть ли не со страхом, к незнакомым вам людям. И последнее: меня не радует, что они выглядят как банда профессиональных убийц, жестоких и безжалостных. Понятное дело, они совсем не такие, просто им самим так кажется – именно потому я и употребил слово «выглядят». Единственная опасность, которая исходит от них, – это непредсказуемость. В словаре настоящего наемного убийцы подобного слова не существует. Он делает в точности то, что собирается сделать. И стоит заметить, раз уж зашел разговор об изящном искусстве предумышленного санкционированного убийства, реальный наемный убийца никогда, повторяю, никогда не выглядит им.

– Похоже, вы много чего знаете о наемных убийцах. – Карлос едва заметно улыбнулся. – И возможно, я сейчас разговариваю с тремя из них.

– Абсурд! – Умей Джордже фыркать, наверняка сделал бы это.

– А что скажете насчет Джакомо?

– Создается впечатление, что Джакомо – танковая дивизия в одном лице, – ответил Петерсен. – Хладнокровное убийство исподтишка – не его сильная сторона. Он никак не подошел бы на эту роль. Впрочем, вам это прекрасно известно, вы ведь знаете его много лучше нас.

– Почему вы так считаете?

– Потому что умение притворяться – не ваша сильная сторона.

– Точно так же говорил наш руководитель школьного драмкружка. Ну а Лорен?

– Вы с ума сошли! – возмущенно заявил Джордже.

– Он вовсе так не считает, – улыбнулся Петерсен. – Только предполагает. По классике, у прекрасных женщин почти всегда отсутствует нежный взгляд.

Карлос тут же подтвердил уже начавшее складываться мнение, что актер из него действительно никакой – он явно был доволен и нисколько этого не скрывал.

– Раз вы не рады, – произнес он, – то приношу свои извинения, хотя на самом деле не понимаю, за что мне извиняться. У меня есть приказ, и мой долг – ему повиноваться. Больше мне ничего не известно. – (Петерсен вновь подумал, что актер он не из лучших, но предпочел промолчать.) – Может, вернемся ко мне в каюту? До отплытия еще три часа. Более чем достаточно, чтобы выпить рюмочку на ночь. Или две. Алессандро и его люди, как вы сами только что сказали, не настолько свирепы, как может показаться.

– Спасибо, – ответил Петерсен. – Но, извините, – нет. Пожалуй, мы просто прогуляемся по верхней палубе, а потом пойдем спать. Так что спокойной ночи.

– По верхней палубе? В такую погоду? Замерзнете.

– Холод – наш старый друг.

– Предпочитаю иное общество. Но – как пожелаете, господа. – Он оперся рукой о стенку, когда «Коломбо» резко накренился. – Боюсь, сегодня нас будет основательно болтать на волнах. У торпедных катеров могут быть свои достоинства, о которых я, возможно, когда-нибудь узнаю, но море к ним не слишком милосердно. С Нептуном, надеюсь, вы тоже на дружеской ноге?

– Это наш близкий родственник, – сказал Джордже.

– Кроме упомянутой мелочи, обещаю вам спокойное, даже скучное путешествие. Мятежа на борту у меня пока не бывало.

– Ну? – спросил Петерсен, когда они остановились с подветренной стороны надстройки.

– Что «ну»? – мрачно проговорил Джордже. – Ничего хорошего. Семеро незнакомцев на борту, и наш уважаемый Карлос, похоже, всех их хорошо знает. Всё против нас. Хотя вряд ли в этом есть что-то новое. – (Во мраке светился красный огонек его тошнотворной сигары.) – Было бы наивным с моей стороны сомневаться, что наш добрый друг полковник Лунц знаком со списком пассажиров «Коломбо».

– Да уж.

– И мы, естественно, готовы к любым неожиданностям.

– Само собой. А что конкретно ты имеешь в виду?

– Ничего. Будем по очереди стоять на страже нашей каюты.

– Непременно. Если мы вообще останемся в ней.

– Ага! У нас есть план?

– Никакого плана. Что думаешь по поводу Лорен?

– Одно скажу наверняка – она прелестна. Очаровательная молодая дама.

– Я тебе уже говорил, Джордже. Насчет твоего возраста и впечатлительности. Сейчас я имею в виду не это. Меня удивляет ее присутствие на борту. Не могу понять, как она вписывается во всю эту разношерстную компанию, которую Карлос везет в Плоче.

– Разношерстную? Впервые слышу, что у меня есть шерсть. И чем Лорен от них отличается?

– Все пассажиры этого судна что-то да замышляют, – по крайней мере, я их в этом сильно подозреваю. Но ее я не подозреваю ни в чем.

– Ого! – с восхищением произнес Джордже. – Она просто уникум.

– Карлос дал нам понять – к чему, возможно, приложил немало усилий, – что она тоже родом из Пескары. Как думаешь, Джордже, она действительно из Пескары?

– Откуда мне знать, черт побери? С тем же успехом она может быть из Тимбукту.

– Ты меня разочаровываешь, Джордже. Или специально делаешь вид, будто не понимаешь. Ладно, буду терпелив. С твоим несравненным знанием нюансов всех европейских языков… Она родилась или выросла в Пескаре?

– Ни то ни другое.

– Но она итальянка?

– Нет.

– Значит, все снова указывает на Югославию?

– Может, тебе и указывает, но не мне. Мне – на Англию.

– Что? Англия?

– В ее речи безошибочно слышен налет того, что Би-би-си именует типовым южным английским. – Джордже скромно откашлялся; его самодовольство порой могло довести до белого каления. – Для тренированного уха, естественно.