Уилли Лун умер, когда ему было двадцать четыре года. Умер прямо в свой двадцать четвертый день рождения, в самый полдень, в ослепительном сиянии экваториального солнца, безжалостно палящего через зарешеченный световой люк в потолке каюты. В белом сиянии, ярком немилосердном сиянии, словно насмехающемся над коптящим пламенем одинокой свечки, все еще горящей на именинном торте, над этим желтым пламенем, вспыхивающим и гаснущим, вспыхивающим и гаснущим размеренно, монотонно, в ритме бортовой качки, соответственно которой по язычку пламени туда-сюда металась черная тень решетки люка – металась по свече, по торту и по фотографии Анны Мэй, застенчиво улыбающейся батавской девушки, которая и испекла лакомство.

Но Уилли Лун не видел ни свечки, ни торта, ни снимка своей молодой жены, потому что ослеп. И не мог понять, почему у него пропало зрение, ведь последний из сокрушительных ударов, всего лишь десять секунд назад, пришелся ему в затылок, а не спереди. Он даже не видел радиотелеграфного ключа – впрочем, это не имело значения, поскольку мистер Джонсон из школы радистов неустанно подчеркивал, что настоящий радист должен уметь работать в кромешной тьме так же четко, как и при дневном свете. И еще мистер Джонсон говорил, что радист должен покидать свой пост последним, должен оставлять судно вместе с капитаном. И потому рука Уилли Луна двигалась вверх-вниз, вверх-вниз в дробном, синкопическом ритме опытного оператора, отстукивая ключом и снова и снова посылая одно и то же сообщение: «SOS, вражеский авианалет, 0,45 с. ш., 104,24 з. д., пожар на борту; SOS, вражеский авианалет, 0,45 с. ш., 104,24 з. д., пожар на борту; SOS…»

У него болела спина, болела чудовищно. Ранения от пулеметной очереди – он не знал, сколько в него попало пуль, но боль была ужасной. И все же лучше в спину, чем в передатчик, измученно подумал Лун. Рация была бы уничтожена, если бы ее не прикрыла спина, и тогда послать сигнал бедствия не удалось бы и не оставалось бы никакой надежды. Хорошим же радистом он оказался бы, если бы не смог передать самое важное сообщение в своей жизни! Но он передавал это сообщение, самое важное в своей жизни, хотя рука наливалась свинцом, а ключ прыгал из стороны в сторону, выскальзывая из неловких слепых пальцев.

В ушах неотвязно звучал странный приглушенный рев. Наверно, подумал Уилли отстраненно, это двигатели самолетов, или пожар, охвативший после налета переднюю палубу, подступает к радиорубке, или просто шумит кровь в голове. Да, скорее всего, кровь, потому что бомбардировщики должны были улететь, сделав свое дело, а в штиль пламя раздувать нечему. Все это не имело значения. Имело значение лишь то, что его рука должна продолжать выстукивать ключом, должна продолжать отправлять сообщение. И сообщение уходило снова и снова, но теперь это был спутанный, бессмысленный набор точек и тире.

Однако Лун этого не знал. Чувства его уже утратили ясность. Все в сознании померкло и перемешалось, и он как будто падал, хотя и ощущал удерживающий его краешек сиденья стула под коленями, и знал, что по-прежнему находится в радиорубке, по-прежнему сидит перед передатчиком. Уилли улыбнулся собственной несообразительности и вновь вспомнил мистера Джонсона. Подумал, что наставнику не было бы за него стыдно, если бы он мог увидеть его сейчас. Подумал о своей темноволосой, ласковой Анне Мэй и снова улыбнулся, без всякой горечи. А еще у него был торт. Такой миленький тортик, какой только Анна и могла испечь, а он даже не попробовал его. Уилли Лун печально покачал головой и тут же вскрикнул: его разбитую голову до самых невидящих глаз пронзило острым скальпелем боли.

На мгновение, всего на мгновение к нему вернулось сознание. Правая рука соскользнула с ключа. Уилли понимал, что ему во что бы то ни стало необходимо вернуть ее обратно, вот только силы в ней, похоже, полностью иссякли. Тогда он взял левой рукой правое запястье и попытался его поднять, но оно оказалось слишком тяжелым, словно его прибили к столу гвоздями. У Луна снова мелькнула смутная мысль о мистере Джонсоне – оставалось лишь надеяться, что как радист он сделал все от него зависящее. А потом он безмолвно, даже без вздоха, устало опустился грудью на стол и положил голову на скрещенные руки, при этом случайно надавив левым локтем на торт. Свечка наклонилась практически горизонтально, и воск закапал на полированную столешницу. Дым, теперь сгустившийся и почерневший, лениво поднимался завитками вверх к подволоку, растекаясь по всей крохотной рубке. Темный густой дым, однако даже такой не мог смягчить безжалостные солнечные лучи, равно как и скрыть три обрамленные краснотой аккуратные дырки на рубашке на спине Уилли Луна, словно бы задремавшего на рабочем месте. Пламя свечки вяло дрогнуло, еще раз вспыхнуло, а затем окончательно погасло.

Фрэнсис Файндхорн, кавалер ордена Британской империи, коммодор Британо-арабской танкерной компании и капитан танкера «Вирома» водоизмещением двенадцать тысяч тонн, в последний раз дважды стукнул пальцем по стеклу барометра, бесстрастно взглянул на показания прибора и молча вернулся на свое место в левом углу ходовой рубки. Он машинально поднял руку и развернул жалюзи потолочной вентиляции, направив поток себе в лицо, но тут же поморщился от горячего влажного воздуха и сдвинул створки обратно – быстро, но без поспешности. Капитан Файндхорн вообще никогда ничего не делал с поспешностью. Даже когда он снял отделанную золотой тесьмой белую фуражку и протер носовым платком свои темные редеющие волосы, вся процедура отличалась такой размеренностью и столь совершенным отсутствием излишних движений, что невольно становилось понятно: эта взвешенная осмотрительность, эта непринужденная экономность движений составляют неотъемлемую часть его натуры.

Позади раздались мягкие шаги по твердому, как сталь, тиковому настилу. Капитан Файндхорн надел фуражку, повернулся в кресле и посмотрел на своего старшего помощника, остановившегося на том же месте, где пару секунд назад находился и он сам, и задумчиво созерцающего барометр. Какое-то время Файндхорн молча разглядывал этого человека, размышляя, что старпом являет собой образцовое опровержение широко распространенного мнения, будто светловолосые и светлокожие толком и загореть не могут: проглядывающая меж белой рубашкой и белокурыми волосами, выгоревшими на солнце почти до платинового оттенка, затылочная часть его шеи имела цвет старого красильного дуба. Наконец старпом повернулся и перехватил взгляд капитана, и тот, мельком улыбнувшись, поинтересовался:

– Ну, мистер Николсон, что скажете о показаниях?

Всего в футе от него стоял рулевой, а в пределах слышимости членов экипажа Файндхорн неизменно обращался к своим старшим офицерам в формальной манере.

Николсон пожал плечами и прошел через рубку к двери. У него была исключительно мягкая, чуть ли не кошачья походка, словно он шагал по старым сухим веткам и боялся их переломить. Старпом окинул взглядом раскаленную медную печку неба, маслянистое бронзовое сверкание моря, линию горизонта далеко на востоке, где две стихии встречались в синем с металлическим отливом мерцании, и наконец зеркальный накат волн, нарастающий к северо-востоку и нагоняющий их слева по корме. Затем Николсон снова пожал плечами, повернулся к капитану, и Файндхорн уже в сотый раз подивился ясным светло-голубым глазам своего подчиненного, еще больше выделяющимся на темном загорелом лице. Никогда в жизни не встречал капитан таких глаз, даже хоть сколько-нибудь подобных им. Они неизменно напоминали ему альпийские озера, что его только раздражало, поскольку он обладал точным, логическим умом и в Альпах отродясь не бывал.

– Как будто вполне очевидно, да, сэр? – Голос у Николсона был мягким, ровным и непринужденным, идеально дополняющим его походку и манеру держаться и при этом не лишенным глубины и звучности, благодаря чему старпома с необычайной легкостью и четкостью можно было расслышать как сквозь гул многолюдного собрания, так и сквозь сильный ветер. Он простер руку через открытую дверь. – Все признаки налицо. Барометр показывает всего 28,5, но не более часа назад было 28,75[3]. Падает как камень. Время года неподходящее, и я никогда не слышал о тропических штормах в этих широтах, но, боюсь, нас ожидает что-то вроде шторма.

– У вас, мистер Николсон, настоящий дар к преуменьшениям, – сухо ответил Файндхорн. – И не поминайте тайфун непочтительным «что-то вроде шторма». Мало ли, услышит вас. – Помолчав, капитан улыбнулся и продолжил гораздо мягче: – Надеюсь, услышит, мистер Николсон. Это будет просто подарок судьбы.

– Поистине так, – пробормотал Николсон. – И дождь. Будет сильный дождь?

– Как из ведра, – довольным тоном заверил его капитан. – Ливень, высокие волны, ветер баллов десять-одиннадцать, так что этой ночью нас не засечет ни один японец, хоть из армии, хоть из флота. Какой курс, мистер Николсон?

– Один градус тридцать минут, сэр.

– Так держать. Завтра к полудню достигнем пролива Каримата, а там уже станет полегче. Отклонимся только из-за их флота, а уж назад и вовсе ни при каких обстоятельствах не повернем. – Он невозмутимо взглянул на старпома. – Как считаете, мистер Николсон, кто-то будет нас высматривать?

– Кроме парочки сотен пилотов и каждого корабля в Южно-Китайском море – нет, сэр, никто. – От мимолетной улыбки в уголках глаз Николсона проступили белые морщинки. – Сомневаюсь, что кто-то из наших маленьких желтых друзей в радиусе пятисот миль не в курсе, что прошлой ночью мы удрали из Сингапура. После того как потопили линкор «Принс оф Уэлс», мы, наверное, представляем собой самый лакомый кусочек, так что они на уши встанут. Будут прочесывать каждый пролив – Макасарский, Сингапурский, Дуриан и Рио, и верховное командование будет впадать в отчаяние и десятками бросаться на свои самурайские мечи.

– Им ведь и в голову не придет искать нас в Комбольском и Темьянге?

– Полагаю, они достаточно разумны и оказывают нам честь, считая и нас таковыми, – рассудительно отозвался старпом. – Ночью ни один нормальный человек не поведет в тех водах огромный танкер, тем более с нашей осадкой и без единого огня.

Капитан Файндхорн склонил голову в полукивке-полупоклоне:

– Интересная у вас манера говорить комплименты самому себе, мистер Николсон.

Старший помощник ничего не ответил. Он прошествовал на другую сторону мостика, мимо рулевого и Ваньера, четвертого помощника. Его шаги по настилу звучали не громче шороха листвы. Остановившись, Николсон посмотрел через правую дверь рубки на подернутые дымкой очертания острова Линга, постепенно растворяющиеся в багряной дали. Затем он повернулся к находящимся на мостике. Ваньер и рулевой молча наблюдали за ним с усталой задумчивостью в глазах.

Сверху то и дело доносились приглушенные голоса и вялое шарканье бесцельно бродящих ног. Это были зенитчики, обслуживающие два крупнокалиберных пулемета «гочкис», установленные на крыше ходовой рубки на достаточном удалении друг от друга, по обеим сторонам от тикового экрана компасной площадки по правому борту. Пулеметы были старыми, очень старыми, маломощными и неточными, только и годящимися, что поднимать боевой дух тех, кому ни разу не доводилось применять их в бою. Две эти огневые позиции назывались «местами смертников»: возвышающаяся над судном ходовая рубка, самая высокая конструкция на надстройке, неизменно являлась приоритетной целью атак с бреющего полета на танкеры. Данный факт был прекрасно известен зенитчикам, а они были обычными людьми, и их беспокойство и уныние росло с каждым днем.

Однако и тревожная суетливость пулеметчиков, и плавные движения рук рулевого на рукоятках штурвала давали о себе знать лишь тихими, малосущественными звуками, которые периодически прерывали странную приглушенную тишину, царившую на «Вироме», – обволакивающую, всеобъемлющую тишину, плотную, словно кокон, и едва ли не осязаемую. И после всех этих незначительных звуков она становилась еще более глубокой и гнетущей, нежели прежде.

То была тишина, что наступает с сильной жарой и увеличивающейся влажностью, когда после каждого глотка жидкости ладони да и вообще все тело пробивает потом. То была мертвая, абсолютная тишина, что опускается на Южно-Китайское море, пока надвигающаяся буря выжидает за горизонтом благоприятного случая. То была тишина, что окутывает людей очень уставших и на протяжении долгого времени лишенных сна. Однако главным образом то была тишина, что приходит с ожиданием. С ожиданием такого рода, когда нервы словно растянуты на дыбе и каждый дополнительный час ожидания делает натяжение еще более сильным, а если ожидание в скором времени не прекращается, натяжение становится чрезмерно сильным и нервы не выдерживают напряжения и рвутся, – но если ожидание все-таки прекращается, становится еще хуже, поскольку наступает конец не только ожидания, но и зачастую всего и вся.

Экипаж «Виромы» ждал уже долго. Хотя, пожалуй, не так уж и долго: прошла всего неделя с тех пор, как их танкер с фальшивыми вентиляционными раструбами и дымовой трубой, свеженанесенным названием «Резистенция» и под развевающимся флагом Аргентины обогнул северную оконечность Суматры и средь бела дня вошел в Малаккский пролив. Однако в неделе семь дней, в каждом из которых двадцать четыре часа, в каждом из которых шестьдесят минут. Даже минута может длиться очень долго, когда ожидаешь чего-то неизбежного, когда понимаешь, что законы теории вероятности все безжалостнее действуют против тебя, что дольше конец оттягиваться уже не может. Даже минута может длиться очень-очень долго, когда первая бомба или торпеда может оказаться лишь в нескольких секундах от тебя, а под ногами десять тысяч четыреста тонн мазута и высокооктанового бензина…

Над ящиком для сигнальных флагов пронзительно, настойчиво заверещал телефон, словно ножом вспоров свинцовую тишину на мостике. Ваньер, худощавый шатен, занимавший должность четвертого помощника всего десять недель, находился к аппарату ближе остальных. Он вздрогнул, резко развернулся, опрокинув бинокль на шкафчике за спиной, и неловко снял трубку с крючка. Румянец, заливший его шею и лицо, проступил даже сквозь загар.

– Мостик. В чем дело?

Это должно было прозвучать четко и властно, но получилось не слишком убедительно. Послушав несколько секунд, Ваньер поблагодарил, повесил трубку и повернулся обратно, едва не столкнувшись нос к носу с подошедшим Николсоном.

– Еще один сигнал бедствия, – быстро доложил Ваньер, которого неизменно смущали холодные голубые глаза старпома. – Где-то к северу.

– Где-то к северу, – повторил Николсон, и что-то в его интонации заставило четвертого помощника съежиться. – Координаты? Какой корабль? – В голосе старпома прозвучали резкие нотки.

– Н-не знаю. Я не спросил…

Николсон смерил подчиненного долгим взглядом, снял трубку и принялся быстро вращать ручку телефонного генератора. Файндхорн поманил Ваньера, и тот опасливо направился в его угол на мостике.

– Вам следовало спросить, – проговорил капитан, сама любезность. – Почему вы не выяснили?

– Я подумал, в этом нет нужды, сэр, – нервно ответил четвертый помощник и торопливо принялся оправдываться: – Сегодня это уже четвертый сигнал. Вы… Вы их проигнорировали, вот я и решил…

– Верно, – кивнул Файндхорн. – Тут вопрос приоритетов, юноша. Я не собираюсь рисковать ценным судном, бесценным грузом и жизнями пятидесяти человек в надежде подобрать пару уцелевших с какого-нибудь межостровного пароходика. Но вдруг это транспорт или крейсер? Понятно, что такое вряд ли произойдет, но вдруг. Затем это может быть место, где мы сумеем оказать помощь, не подвергая себя особому риску. Все эти «может» и «вдруг» маловероятны, но мы должны знать, где и кто терпит бедствие, прежде чем принимать решение. – Файндхорн улыбнулся и прикоснулся к погону из золотой тесьмы у себя на плече. – Вам известно, что они означают?

– Решения принимаете вы, – натянуто ответил Ваньер. – Прошу прощения, сэр.

– Забудьте об этом, юноша. Но одну вещь вы должны помнить: к мистеру Николсону время от времени следует обращаться «сэр». Так… хм, полагается.

Теперь и вовсе пунцовый, четвертый помощник потупил глаза:

– Еще раз прошу прощения, сэр. Обычно я не забываю. Просто… Думаю, я просто немного устал и нервничаю, сэр.

– Как и все мы, – спокойно ответил капитан. – И отнюдь не немного. Но только не мистер Николсон – он у нас никогда не устает. – Файндхорн повысил голос. – Итак, мистер Николсон?

Тот повесил трубку и принялся лаконично докладывать:

– Судно подверглось бомбардировке, на борту пожар, вероятно, тонет. 0,45 северной широты 104,24 западной долготы. Это южный вход пролива Рио. Название судна точно неизвестно. Уолтерс говорит, радиограмма передавалась совсем недолго и сначала была очень четкой, но быстро превратилась в сплошной бред. Он полагает, что их радист получил тяжелое ранение и в конце концов упал на стол и ключ, потому что закончил непрерывным сигналом, который передается до сих пор. Корабль называется, насколько Уолтерс разобрал, «Кенни данке».

– Никогда не слышал такого. Странно, что он не отправил свой международный позывной. Ну да не важно. Вам что-нибудь говорит название?

– Совершенно ничего, сэр. – Николсон покачал головой и повернулся к Ваньеру. – Но все равно поищите в «Реестре Ллойда», будьте любезны. Посмотрите на «К». В названии явно ошибка. – Он ненадолго умолк, уставившись своими холодными голубыми глазами вдаль, затем вновь обратился к подчиненному: – Посмотрите «Керри дансер». Думаю, именно так судно и называется.

Ваньер зашуршал страницами. Файндхорн обратил на старпома вопросительный взгляд. Тот пожал плечами:

– Вполне вероятно, сэр, и путаница вполне объяснима. В азбуке Морзе «N» и «R» различаются лишь одной точкой, так же как «C» и «K». Их легко перепутать даже опытному радисту, тем более если человек серьезно ранен.

– Вы правы, сэр. – Четвертый помощник разгладил страницу справочника. – Здесь действительно значится «Керри дансер» с водоизмещением пятьсот сорок тонн. Клайд, тысяча девятьсот двадцать второй год, «Сулаймайя трейдинг компани»…

– Про этих я слышал, – перебил его капитан. – Арабская компания, инвестируемая китайцами, базируется в Макасаре. У них семь или восемь таких пароходиков. Двадцать лет назад весь их флот состоял из двух-трех парусных лодок – именно тогда они отказались от легальной торговли ввиду отсутствия прибыли и взялись за товары, пользующиеся спросом, вроде оружия, опиума, жемчуга и алмазов, и большей частью промышляли ими незаконно. Ну и пиратством не брезговали.

– Что ж, о «Керри дансер» слез мы лить не будем!

– Не будем, мистер Николсон. Курс сто тридцать, так держать.

Файндхорн двинулся к двери на левом крыле мостика. Инцидент был исчерпан.

– Капитан!

Файндхорн остановился, неторопливо повернулся и с интересом посмотрел на Эванса. Это был вахтенный рулевой, смуглый и поджарый мужчина с тонкими чертами лица и прокуренными зубами. С видимой небрежностью держа руки на штурвале, он сосредоточенно смотрел вперед.

– Что-то хочешь сказать, Эванс?

– Да, сэр. Прошлой ночью «Керри дансер» стояла на рейде. – Эванс на мгновение перевел взгляд на капитана, затем снова уставился вперед. – С синим английским флагом, сэр.

– Что?! – Обычной невозмутимости Файндхорна как не бывало. – Их зафрахтовало адмиралтейство? Ты видел судно?

– Нет, сэр, сам не видел. Боцман видел… кажется. То есть я слышал, как он говорил об этом вчера вечером, когда вы вернулись с берега.

– Ты точно уверен, матрос? Он сказал это?

– Абсолютно уверен, сэр. – Высокий голос с уэльским акцентом звучал весьма категорично.

– Сюда боцмана, немедленно! – распорядился капитан.

Он вернулся в свой угол, неспешно устроился в кресле и вернулся мыслями к минувшей ночи. Вспомнил свое удивление – и облегчение, – когда сел в шлюпку, на которой ему предстояло добраться до берега, и обнаружил, что ее команду составляют боцман и плотник. Вспомнил удивление и облегчение, когда заметил приклады двух укороченных винтовок «ли-энфилд», торчащие из-под куска парусины, небрежно наброшенного на оружие. Винтовки он никак не прокомментировал. Вспомнил капитан и звуки отдаленных выстрелов, покров дыма, затянувший Сингапур по окончании последней бомбардировки – по утренним налетам японских бомбардировщиков на город можно было часы выставлять, – и жуткую, неестественную тишину, охватившую город и дороги. Сами дороги были пустыми, безлюдными, какими он их никогда не видел. Однако Файндхорн не помнил, чтобы по пути к пристани заметил «Керри дансер» или вообще какой-либо другой корабль с развевающимся на корме синим флагом. Было слишком темно, и его слишком занимали собственные мысли. А на обратном пути поводов для беспокойства еще прибавилось. Выяснилось, что нефтяные острова Поко-Букум, Пуло-Самбо и Пуло-Себарок взорваны или еще только ожидают подобной участи, – из-за затянувшего все и вся дыма сам он увидеть этого не мог. Последний военный корабль уже покинул Сингапур, и забрать у Файндхорна мазут было некому. Так же как и авиационный бензин: «каталины» улетели, а единственные оставшиеся «брюстеры» и торпедоносцы «вайлдебист» представляли собой обугленные остовы на аэродроме Селангора. Десять тысяч четыреста тонн взрывоопасного топлива, запертые в гавани Сингапура и…

– Маккиннон по вашему приказанию прибыл, сэр!

За двадцать лет, не пропустив ни одного сколько-нибудь заслуживающего внимания моря или порта по всему миру, Маккиннон превратился из неопытного и застенчивого салаги в своего рода легенду среди шестидесяти с лишним судов Британо-арабской компании – за свою твердость, проницательность и неизменную компетентность. Однако все эти годы ни на йоту не изменили его мягкий шотландский выговор.

– Это насчет «Керри дансер»?

Капитан молча кивнул, продолжая смотреть на загорелого коренастого мужчину, стоявшего перед ним. У него вдруг промелькнула мысль, несколько неуместная в данный момент, что коммодору флотилии положены свои привилегии. Лучший старпом и в придачу лучший боцман компании.

– Я видел их шлюпку вчера вечером, сэр, – невозмутимо сообщил Маккиннон. – «Керри дансер» ушла как раз перед нами, полностью забитая пассажирами. – Он задумчиво посмотрел на капитана. – Плавучий госпиталь, сэр.

Файндхорн выбрался из кресла и неподвижно встал перед боцманом. Почти одинакового роста, они смотрели друг другу прямо в глаза. На мостике никто не двигался, словно боясь нарушить внезапно воцарившуюся полнейшую тишину. «Вирома» сбилась с курса на один градус, на два, затем и вовсе на три, однако Эванс даже не шелохнулся, чтобы выправить отклонение.

– Плавучий госпиталь, – повторил наконец капитан невыразительным тоном. – Плавучий госпиталь, боцман? Это ведь всего лишь небольшое межостровное суденышко водоизмещением пятьсот тонн или около того.

– Все верно, сэр, но его реквизировали. Я разговаривал с двумя ранеными солдатами с «Керри дансер», пока вместе с Феррисом дожидался вас на пристани. Его капитана поставили перед выбором: либо лишиться судна, либо плыть в Дарвин. На борту за ним надзирает отряд солдат.

– Продолжай.

– Это все, сэр. Остававшихся на пристани перевезли на судно вторым заходом шлюпки еще до вашего возвращения. Большинство раненых у них ходячие, но было и несколько на носилках. Кажется, с ними пять-шесть медсестер – ни одной англичанки – и еще маленький мальчик.

– Женщины, дети и раненые – и ими набили один из плавучих гробов «Сулаймайя компани», в то время как архипелаг кишмя кишит японской авиацией. – В сердцах Файндхорн тихонько выругался. – Интересно, какой меднолобый гений в Сингапуре додумался до такого?

– Не знаю, сэр, – деревянным голосом произнес боцман.

Капитан бросил на него острый взгляд, затем отвел глаза.

– Вопрос был риторическим, Маккиннон, – холодно пояснил он. Понизив голос, капитан продолжил, словно бы размышляя вслух, причем собственные мысли ему определенно были не по нутру. – Если мы пойдем на север, наши шансы добраться до Рио и вернуться не просто малы, а вообще нулевые. Не будем тешить себя ложной надеждой. Потом, это может оказаться ловушкой, и, скорее всего, так оно и есть, поскольку «Керри дансер» покинула рейд до нас и должна была пройти Рио еще шесть часов назад. А если это не ловушка, то «Керри дансер» прямо сейчас тонет или уже утонула. Даже если судно все еще держится на плаву, пассажиры и команда покинули борт из-за пожара. Если они просто плавают вокруг – а большинство из них раненые, – через шесть-семь часов, когда мы доберемся до места, их останутся единицы.

Капитан умолк, чтобы закурить сигарету – в нарушение правил компании, равно как и собственных, – и затем продолжил так же монотонно и бесстрастно:

– Возможно, они пересели в шлюпки, если таковые у них остались после бомбардировки, пулеметного обстрела и пожара. За несколько часов спасшиеся вполне способны достичь одного из десятков островков поблизости. И каковы наши шансы отыскать нужный остров в кромешной темноте в самый разгар шторма при условии, что нам хватит безумия и самоубийственного настроя двинуться в пролив Рио, а не находиться в открытом море, как полагается поступать в тайфун?

Файндхорн раздраженно крякнул, когда дым попал ему в глаза, и без того воспаленные (всю ночь он провел на мостике), с легким удивлением посмотрел на зажатую в пальцах сигарету, словно только теперь заметив ее, бросил сигарету на пол и растоптал каблуком своей белой парусиновой туфли. Какое-то время он созерцал расплющенный и погасший окурок, затем медленно обвел взглядом четырех мужчин в ходовой рубке. Этот взгляд ничего не значил, поскольку капитан Файндхорн никогда в жизни не стал бы советоваться с рулевым, боцманом или четвертым помощником.

– Каких-либо оснований подвергать опасности судно, груз и наши жизни в заведомо провальном мероприятии я не вижу.

Все по-прежнему молчали, никто даже не шелохнулся. Снова воцарилась тишина, тяжелая, зловещая, непроницаемая. Воздух был неподвижным и очень душным – очевидно, буря была уже совсем близко. Николсон стоял, опираясь на ящик для сигнальных флагов и глядя полуприкрытыми глазами на сцепленные перед собой руки. Остальные же не мигая смотрели на капитана. «Вирома» отклонилась от курса еще больше, градусов на десять, а то и двенадцать, и продолжала методично разворачиваться.

Блуждающий взгляд Файндхорна в конце концов остановился на старпоме, и безразличие в его глазах разом исчезло.

– Слушаю, мистер Николсон.

– Разумеется, сэр, вы совершенно правы. – Николсон сменил объект созерцания на фок-мачту за окном, медленно и плавно покачивающуюся в такт усиливающимся волнам. – Тысяча к одному, что это ловушка, а если и нет, то судно, команда и пассажиры к настоящему времени могли погибнуть тем или иным образом. – Помолчав, он серьезно взглянул на рулевого, на компас, потом на капитана. – Но, как я вижу, мы уже сбились с курса на десять градусов и продолжаем отклоняться вправо, так что вполне могли бы избавить себя от лишних хлопот и продолжить разворачиваться туда же. Нужный курс – примерно триста двадцать, сэр.

– Благодарю вас, мистер Николсон. – Файндхорн сделал долгий и едва слышный выдох, затем с раскрытым портсигаром подошел к старпому. – Только на этот раз к черту правила. Мистер Ваньер, у вас имеются координаты «Керри дансер». Будьте так добры, укажите курс рулевому.

Медленно и степенно огромный танкер развернулся и двинулся на северо-запад, обратно в сторону Сингапура, в самое сердце собирающегося шторма.

Николсон оценил шансы как тысяча к одному, и капитан придерживался того же мнения, а то и еще более скептического, однако оба ошибались. Это не было ловушкой, а «Керри дансер» не утонула и даже не была оставлена людьми, по крайней мере не всеми.

В два часа пополудни того знойного и безветренного дня в середине февраля 1942 года «Керри дансер» все еще держалась на плаву, хотя ей явно оставалось недолго. Судно глубоко погрузилось в воду, вдобавок осело носом и кренилось на правый борт столь круто, что перила колодезной палубы окунались в море, то скрываясь в нем полностью, то выныривая целиком наружу, по мере того как длинные низкие волны захлестывали наклонную палубу и откатывались назад, словно на пляже.

У судна практически отсутствовала передняя мачта, переломившаяся в шести футах над палубой; на месте трубы зиял темный провал, все еще дымящийся, а мостик превратился в свалку металлолома из искореженных стальных листов и треснувших уголковых балок, которые бредовым, сюрреалистическим силуэтом очерчивались на фоне багрового неба. Полубак – кубрик за передней колодезной палубой – выглядел так, будто его вскрыли исполинским ножом для консервных банок, бортовые люки исчезли напрочь, а от якорей и брашпиля (передней ручной лебедки) не осталось и следа. Весь этот ущерб, очевидно, был нанесен авиационной бомбой, пробившей тонкий стальной палубный настил и взорвавшейся в трюме. Вряд ли кто из оказавшихся там в тот момент успел что-либо понять, поскольку смертоносный взрыв прогремел гораздо быстрее, чем могло прийти осознание. Обшитые деревом жилые помещения на главной и верхней палубах выгорели почти дотла, как и колодезная палуба перед ними, и сквозь скелетоподобный перекошенный каркас отчетливо различались небо и море.

Трудно было даже представить, чтобы человеческие существа могли выжить в шквальном, всепоглощающем и плавящем металл жаре, который превратил «Керри дансер» в обугленные мертвые обломки, тихо дрейфующие на юго-запад, в направлении Абангского пролива и далекой Суматры. И действительно, на том, что осталось от палуб, верхних и нижних, не наблюдалось ни малейших признаков жизни. Опустевший, безмолвный скелет, мертвая посудина, безвольно плывущая по Южно-Китайскому морю… Однако на «Керри дансер» находилось двадцать три живых человека.

Двадцать три человека, хотя некоторым из них оставалось жить недолго. Тяжелораненые на носилках еще до отхода судна из Сингапура стояли одной ногой в могиле, а ударное воздействие бомб и удушающий жар огня, остановившегося перед самым углублением колодезной палубы, подорвали и без того ничтожные силы у большинства из них, склонив чашу весов к смерти, – жизни в них просто не за что было держаться. Может, для несчастных и сохранилась бы какая-то надежда, пусть и очень слабая, если бы их сразу вынесли из этой душегубки и погрузили на плоты и шлюпки. Вот только возможности такой не было. За секунды до падения первой бомбы кто-то снаружи намертво запрессовал кувалдой восемь задраек, фиксирующих единственную дверь, водонепроницаемую, что вела на верхнюю палубу.

Через эту закопченную дверь время от времени доносился одинокий крик – не боли, но какого-то невыносимого воспоминания, раздирающего чей-то помутившийся рассудок. Слышались стенания других тяжелораненых, опять-таки не из-за боли – у медсестры-евразийки имелись все необходимые лекарственные и болеутоляющие средства; не стоны боли, а лишь слабое, бесцельное бормотание умирающих. То и дело звучал мягкий женский голос, участливый, успокаивающий, порой перебиваемый раздраженным мужским. Но большей частью это был сиплый полушепот раненых и гораздо реже тяжкие вздохи и потерянные, сиротливые всхлипывания ребенка.

Опустились сумерки, короткие тропические сумерки, и море от горизонта до горизонта окрасилось в молочно-белый цвет. Но поблизости от танкера оно было зеленым и белым: высокие и крутые стены волн – зеленых, с изломанными вершинами, испещренных параллельными полосами раздуваемой пены – разбивались в бурлящем и клокочущем волнении мечущейся фосфоресценции и вспенивались белым вдоль низких и широких палуб «Виромы», захлестывая крышки люков, трубопроводы и вентили, а порой даже сходни и мостки, что тянулись от носа к корме в восьми футах над палубой. Однако вдали от танкера, насколько можно было разглядеть в сгущающейся темноте ночи, простиралась лишь сверхъестественная поблескивающая белизна разглаживаемых ветром верхушек волн и взметающихся брызг.

Кренящаяся «Вирома», чей единственный гребной винт работал на полную мощность, упрямо пробивалась сквозь шторм на север. Она должна была следовать курсом на северо-запад, но ветер в пятьдесят узлов, налетевший внезапно, с типичным для тайфунов напором мощной приливной волны, обрушился на судно перпендикулярно правому борту, отбросив его на юг и запад, в направлении Себанги. Танкер шел в открытом море, неистово рыская, круто и монотонно раскачиваясь, когда высокие кормовые волны набрасывались на его правый борт и окатывали корпус сверху и снизу. Он сотрясался каждый раз, когда врезался носом в подошву волны, а затем натужно содрогался каждым дюймом своей четырехсотшестидесятифутовой длины, когда нос вздымался и пробивался сквозь вал низвергающейся вспененной воды. «Вирома» словно несла суровое наказание, но именно для таких условий ее и создавали.

На правом крыле мостика, завернувшись в дождевик, сжавшись за символическим укрытием парусинового обвеса и скорее жмурясь, нежели щурясь от хлещущего ливня, капитан Файндхорн всматривался в сгущающиеся сумерки. Обеспокоенным он не выглядел, его мясистое лицо сохраняло привычное невозмутимое и бесстрастное выражение, однако он все-таки беспокоился, и беспокоился очень сильно, но не из-за шторма. Капитан едва ли замечал неистовую качку «Виромы» и взрывные, сотрясающие корпус удары носа, обваливающегося с гребней и зарывающегося в гигантских встречных волнах до самых якорных клюзов, что привело бы в ужас любого сухопутного обитателя. Основательно нагруженный танкер обладает исключительно низким центром тяжести и надлежащей остойчивостью. Правда, эти характеристики не уменьшают бортовую качку, но значение имеет вовсе не угол крена, а способность судна восстанавливать равновесие, и танкеры наделены ею в полной мере. Система водонепроницаемых поперечных переборок придает танкеру огромную прочность, а гладкая стальная палуба с герметично задраенными крошечными входными люками делает его максимально похожим на подводную лодку. Когда речь идет о погодных условиях и ветре, танкер практически несокрушим. Файндхорн знал это как никто другой, к тому же ему доводилось водить танкеры в тайфуны куда сильнее этого, причем не только по периферии, где «Вирома» сейчас и находилась, но и через самый центр. Так что за свое судно капитан не беспокоился.

Не беспокоился он и о себе. Капитану Файндхорну больше не о чем было беспокоиться: ему было что вспомнить, но нечего было ждать впереди. Как само море, так и наниматели могли предложить старшему капитану Британо-арабской танкерной компании только еще два года командования, отставку и приличную пенсию. По выходе в отставку возвращаться Файндхорну было некуда: его дом – скромное бунгало близ дороги Букит – Тимор под Сингапуром, в котором он жил последние восемь лет, – был разрушен бомбой еще в середине января. Его сыновья-близнецы, всегда считавшие ненормальными тех, кто зарабатывает на жизнь в море, с началом войны поступили на службу в ВВС Великобритании и погибли каждый в своем «харрикейне», один в небе над Фландрией, другой – над Ла-Маншем. Его жена Эллен пережила погибшего вторым сына лишь на несколько недель. По заключению врача, ее убила острая сердечная недостаточность – довольно точный медицинский синоним разбитого сердца. Капитану не о чем было беспокоиться, во всем мире ничто его не волновало – во всяком случае то, что касалось его лично.

Однако эгоизм не был присущ натуре Файндхорна, и простирающаяся впереди пустота не лишила его беспокойства за тех, для кого жизнь по-прежнему значила многое. Он думал о своих подчиненных, у которых, в отличие от него, были родители и дети, жены и подруги, и спрашивал себя, имел ли он моральное право развернуть танкер обратно, в сторону врага, и подвергнуть опасности жизни некомбатантов. Думал он и о топливе у себя под ногами, о правомерности своего решения рискнуть бесценным грузом, в котором отчаянно нуждалась его страна (от соображений об убытке для своей компании он отмахнулся, мысленно пожав плечами). И наконец, Файндхорн думал о своем старшем помощнике, Джоне Николсоне, работающем с ним последние три года, и эти мысли были самыми упорными.

Джона Николсона он не знал и не понимал. Возможно, однажды у какой-нибудь женщины это получится, но Файндхорн очень сомневался, что это когда-либо удастся мужчине. У Николсона было две личности, ни одна из которых не была непосредственно связана с его профессиональными обязанностями, равно как и с манерой их исполнения, всегда абсолютно безупречной. Первый в очереди кандидатов на командование флотом Британо-арабской компании, Николсон был, по мнению Файндхорна, самым блестящим моряком, служившим под его началом за всю его тридцатитрехлетнюю капитанскую карьеру: неизменно компетентный, когда требовалась компетентность, и гениальный, когда компетентности оказывалось недостаточно, Джон Николсон ни разу не допустил ошибки. Его эффективность казалась практически нечеловеческой. Да, подумал Файндхорн, это подходящее слово для описания другой стороны натуры старпома. Обычно Николсон был вежливым, тактичным, даже до забавного обходительным, а потом с ним происходила какая-то странная перемена, и он становился надменным, отчужденным и холодным, но в первую очередь безжалостным.

Должна была существовать какая-то связь, точка пересечения двух Николсонов, что-то, что провоцировало переход от одной личности к другой. Вот только что это такое, Файндхорн не знал. Ему также не была понятна природа слабых уз, установившихся между ним и старпомом, – они не были близки, и все же капитан полагал, что к Николсону он ближе всех известных ему людей. Это могло бы объясняться тем обстоятельством, что оба недавно овдовели, но дело заключалось вовсе не в этом. Хотя и должно было бы, поскольку совпадения просто поражали: жены обоих проживали в Сингапуре, на первом у Николсона и на втором у Файндхорна сроке пятилетней служебной командировки на Дальнем Востоке, и обе умерли с разницей всего в неделю и на расстоянии всего ста ярдов друг от друга. Миссис Файндхорн умерла дома от горя; Кэролайн Николсон погибла в автомобильной аварии прямо перед белыми воротами бунгало Файндхорнов, а врезавшийся в нее пьяный лихач не получил ни царапины.

Капитан выпрямился, подтянул обмотанное вокруг шеи полотенце, стер соль с глаз и губ и взглянул на Николсона, расположившегося чуть поодаль. Старпом стоял совершенно прямо, даже не думая прятаться за обвесом, его руки небрежно лежали на ограждении мостика, голубые глаза неспешно и внимательно обводили темнеющий горизонт, лицо было бесстрастное, почти равнодушное. Ветер и ливень, убийственная жара в Персидском заливе или январский ледяной дождь на Шельде – Джону Николсону все было едино. Он обладал иммунитетом к стихии и всегда таким и оставался – бесстрастным, равнодушным. О чем он думал, сказать было невозможно.

Ветер постепенно менял направление, медленно, очень медленно, но при этом неуклонно возрастая в силе; краткие тропические сумерки практически закончились, однако море так и оставалось молочно-белым во всю ширь, пока не терялось во мраке. Файндхорн различал мерцающее свечение по левому и правому борту, изгибающееся огромной вздымающейся подковой вокруг кормы, но впереди ничего разглядеть не мог. «Вирома» пробивалась строго на север, прямо против шквалистого ветра, и сильный ливень, удивительно холодный после такого жаркого дня, хлестал практически горизонтально через все судно, пронизывая палубы и мостик. Лицо капитана немело от тысячи крошечных дротиков, а глаза наполнялись слезами и болью, и хотя он зажмурил их до самых узких щелочек, дождь все равно жег и слепил. Они были слепцами, пробирающимися на ощупь в слепом мире, и мир заканчивался там, где они стояли.

Файндхорн нетерпеливо покачал головой – его нетерпение возрастало наравне с тревогой и раздражением – и позвал Николсона. Судя по всему, тот его не услышал. Тогда капитан сложил ладони рупором и снова окликнул старпома, понимая, что то немногое от крика, что не унесет ветром, будет заглушено грохотом зарывающегося в волны носа и тоненьким воем оттяжек и такелажа. Он подошел к Николсону, хлопнул его по плечу, мотнул головой в сторону ходовой рубки и двинулся в помещение. Старший помощник последовал за ним. Внутри Файндхорн дождался промежутка между валами и, когда судно ринулось носом вниз, толкнул раздвижную дверь и затем защелкнул замок. Смена ливня, ветра и рева моря на сухость, тепло и чуть ли не сверхъестественную тишину произошла столь внезапно, столь кардинально, что сознанию и телу понадобилось несколько секунд, чтобы освоиться с новыми условиями.

Капитан насухо вытер полотенцем голову, подошел к левой стороне переднего смотрового окна и вгляделся через штормовое стекло – вставной диск, при помощи электромотора вращающийся на высокой скорости. При нормальном ветре и дожде создаваемой центробежной силы было достаточно, чтобы круглый экран оставался чистым, обеспечивая приемлемую видимость. Но этой ночью ни о какой нормальности говорить не приходилось, а изношенный приводной ремень, замены которому не имелось, постоянно проскальзывал. Файндхорн недовольно чертыхнулся и отвернулся.

– Ну, мистер Николсон, что скажете?

– То же, что и вы, сэр. – Старпом не удосужился надеть головной убор, и его лоб был облеплен мокрыми светлыми волосами. – Впереди ничего не разглядеть.

– Я не это имел в виду.

– Знаю. – Николсон улыбнулся, удерживая равновесие во время внезапного сильнейшего крена и последовавшего затем удара волн, от которого сотряслись окна ходовой рубки. – За прошедшую неделю мы впервые в безопасности.

– Пожалуй, вы правы, – кивнул капитан. – В такую ночь даже сумасшедший не станет нас искать. Драгоценные часы безопасности, Джонни, – продолжил он, – и нам лучше бы потратить их на покрытие еще более драгоценных миль между нами и японцами.

Николсон посмотрел на него и отвел взгляд. О чем он думал, сказать было невозможно, но Файндхорн, по крайней мере, предполагал, о чем может думать его старпом, и тихонько выругался про себя. Он постарался выразить свою мысль предельно ясно, и Николсону оставалось только согласиться с ним.

– Вероятность, что кто-то спасется, очень сомнительна, – снова заговорил Файндхорн. – В такую-то ночь. Наши шансы найти кого-нибудь совсем невелики. Опять-таки посмотрите, что творится снаружи, – как вы сами сказали, впереди ни черта не видно. И весьма высока возможность напороться на риф или даже на небольшой островок. – Он взглянул в боковое окно на неистовый ливень и несущиеся низкие облака. – Пока бушует тайфун, по звездам не сориентироваться.

– Наши шансы кого-то найти действительно малы, – согласился Николсон. Он закурил сигарету, машинально сунул использованную спичку в коробок, проследил за лениво вихрящимся в подсветке приборной панели сизым дымом и посмотрел на капитана. – А каковы, по-вашему, шансы пассажиров «Керри дансер», сэр?

Файндхорн взглянул в ледяную голубизну его глаз и отвернулся, ничего не ответив.

– Если они сели в шлюпки до начала шторма, то уже достигли какого-нибудь из многочисленных здешних островов, – спокойно продолжил Николсон. – Если задержались с эвакуацией, то давно уже погибли: на дюжине этих каботажных судов не найдется и одной спасательной шлюпки, пригодной к подобным условиям. Мы сможем спасти только тех, кто все еще находится на судне. Я понимаю, что это иголка в стоге сена, но все-таки иголка побольше, чем плот или бревно.

Капитан прочистил горло:

– Я ценю все это, мистер Николсон…

– «Керри дансер» будет дрейфовать более или менее на юг, – перебил его старпом. Он оторвал взгляд от карты на столе. – Со скоростью два узла, может, три. По направлению к проливу Меродонг. Мы можем немного заложить влево, держась на безопасном расстоянии от острова Месана, быстро осмотримся, и на этом все.

– Слишком много допущений, – медленно проговорил Файндхорн.

– Знаю. И главное состоит в том, что они не утонули еще много часов назад. – Николсон улыбнулся, а может, поморщился – в рубке стало очень темно, и капитану было не разобрать. – Наверно, сэр, сегодня ночью на меня что-то нашло. Быть может, дух скандинавских предков… Через полтора часа мы должны быть на месте. Даже с такими встречными волнами не больше чем через два.

– Хорошо, черт бы вас побрал! – раздраженно бросил Файндхорн. – Два часа – и мы разворачиваемся назад. – Он взглянул на светящийся циферблат часов. – Сейчас шесть двадцать пять. Предельный срок – восемь тридцать.

Отдав приказ рулевому, капитан проследовал за старпомом, который придержал для него дверь, так и порывающуюся захлопнуться при неистовом крене «Виромы». Завывающий снаружи ветер казался непреодолимой несущейся стеной, которая на несколько секунд прижала их к задней части мостика, не позволяя дышать. Дождь был уже и не дождем вовсе, а сплошным потоком мчащихся горизонтально колких ледяных струй, обдирающих открытые щеки и лоб, казалось, до самых костей. Ветер в снастях больше не завывал, а пронзительно визжал, почти достигая болевого порога слуха. «Вирома» приближалась к центру тайфуна.