Пятница выдалась непривычно жаркая. Воздух казался липким. Рано утром сестры вышли рассеять прах матери среди деревьев в глубине участка, где цвели белые и пурпурные камассии, а над головой шуршали нежные иглы канадской ели. Элена опустилась на колени, чтобы развеять пепел пальцами. Сэм стояла у нее за спиной и наблюдала. Плечи сестры уже покрылись потом. Вот это и есть мама, сказала себе Сэм о серой золе на земле, но ей не верилось: женщина, даровавшая им жизнь, превратилась в грязь. Пепел под ладонями сестры впитался в землю. Наконец Элена встала. Щеки у нее были влажные. Она сказала:

– Скоро купим надгробную плиту. Я смотрела онлайн, есть недорогие.

Они вернулись домой позавтракать и открыли окна, чтобы стало попрохладнее, но ветра не было, жаркий воздух вообще не шевелился. Сэм в майке убирала со стола, а Элена, выйдя уже в форме, спросила:

– Когда ты возвращаешься на работу?

Сэм молча пожала плечами.

– Сегодня?

– Не знаю, – сказала Сэм и поставила в раковину тарелки из-под яичницы, чтобы они отмокли. – А это важно?

Элена моргнула. Ее покрасневшие глаза уже были подкрашены для работы.

– Да, Сэмми, важно. Нам нужны деньги.

Сэм закрутила пакет с хлебом.

– Скоро мы выставим дом на продажу?

Она думала, что вопрос несложный – один из пунктов, которые Элена уже вычеркнула в послепохоронном списке дел, – но ответом ей послужила тишина. Потом сестра сказала:

– О чем ты?

Пакет у Сэм в руках раскрутился. Она положила буханку.

– Когда мы выставим дом на продажу? Нам же нужно просто протянуть до тех пор с оплатой счетов, правда?

Сестра совершенно растерялась. Она не выглядела такой ошарашенной, даже когда разбудила Сэм ночью с известием о смерти матери. Слишком очевидное изумление для обычного разговора.

– Мы не будем продавать дом.

Сэм пояснила:

– Ну, чтобы переехать.

– Мы не…

– О чем ты вообще говоришь, – перебила Сэм. Горло у нее перехватило. – Ты же решила давным-давно. Сразу после школы. Сказала, что участок стоит полмиллиона долларов и после смерти мамы мы его продадим и переедем. Ты сама мне сказала. У нас уже гребаных десять лет такой план.

– Я тебе так сказала?

Сэм ничего не понимала. Элена вела себя так, будто впервые слышала о продаже дома.

– Мы же постоянно обсуждаем переезд.

– Нет, – возразила Элена, – это ты говоришь про переезд. Да, понятно, ты хочешь отсюда выбраться, знаю, но я не… если я тебе так сказала в юности, то прости: я не представляла, о чем говорю. Нам пришлось перезаложить участок, Сэм. Ты бы знала, сколько выплат накопилось по маминым медицинским счетам. Мы уже не первый год тонем в долгах. Если мы продадим участок, деньги получит только банк, а нам будет негде жить.

Сэм услышала слова Элены: «прости». Она услышала «перезаложить» и «тонем в долгах», но их смысл раскололся на мелкие куски, словно зеркало, ничего не разобрать. Тонем? Как это? Она снова повторила, медленно и раздельно:

– Ты мне сказала, что мы продадим дом и уедем с острова. Вот что мы сделаем. – Каким-то образом от горя Элена все забыла. Сэм заставит ее вспомнить.

– Тебе… – Элена подошла к столу и взяла бумаги, которые они отодвинули на угол, чтобы поесть. Нагретый воздух в кухне пошел волной. – Тебе цифры показать? Ты не заметила, в каком мы положении? Ну да, ты любишь погружаться в фантазии и оставлять сложные вопросы мне, но тебе разве не называли цифры у доктора Бойса, когда ты возила туда маму? Мы должны ему много тысяч. И двенадцать тысяч больнице за мамины поездки в отделение скорой помощи в прошлом году. – Она раскладывала бумаги. Белые листки с черными строчками цифр и прописных букв. – Неужели ты не задумываешься, куда каждый месяц тратятся деньги? Почти все уходит на плату по закладной. Пандемия поломала весь график. Ты долго не работала. Я не представляю, как мы закроем кредитки. Одна кремация обойдется в тысячу сто. Теперь понимаешь? Вот такие дела. Ничего, кроме дома, у нас нет. И тебе придется смириться, потому что никуда мы не уедем.