Мать умирала. Все это знали – и Сэм, и Элена, и сама мать. Знал и врач, и знал, что остальные знают, поэтому свое мнение после приема он изложил без колебаний, не пытаясь его смягчить: состояние матери осложнилось. Легочные артерии выглядели хуже, чем в прошлое посещение, а правый желудочек, которому теперь приходилось прилагать больше усилий, чтобы качать кровь через поврежденные сосуды, еще сильнее увеличился. Сердце матери постоянно перенапрягалось. Рано или поздно оно совсем ослабеет и откажет. На вопрос Сэм, когда наступит это «рано или поздно», врач ответил, что не знает. Рано или поздно, повторил он. Она умрет от сердечного приступа, а может, от тромба или внезапного кровоизлияния в легкие. Вот это он и хотел сказать Сэм, причем уже не в первый раз: рано или поздно мать умрет по той или иной причине.

Сама пациентка в это время сидела тут же, в кабинете, на обтянутом винилом стуле. Сэм, сидевшая на соседнем стуле, взяла ее за руку. Мать обхватила ладонь дочери своими тонкими пальцами. Ногти у нее были бледные и гладкие, как лепестки миндаля в салатах, которые подавали в гольф – клубе, а пульс учащенный, тревожный. Сэм словно сжимала в кулаке птичку.

Доктор провел их к стойке регистратуры – сказал, что нужно обсудить счет. Сотрудница в регистратуре показала Сэм цифры, которых та не поняла. Женщина говорила твердым тоном. Ее хирургическая маска собиралась складками при каждом движении рта. Мать прислонилась к стойке. В какой-то момент она закрыла глаза, и Сэм сказала:

– Мне нужно отвезти маму домой.

Мать снова открыла глаза.

– Извините. Я просто устала.

– Не за что извиняться, – буркнула Сэм.

Она взяла квитанции у женщины в регистратуре и помогла матери выбраться на улицу. Подведя ее к стоявшей у тротуара машине, она послала эсэмэску Элене:

Прием закончился, сердце так себе. Потом обсудим новости.

Смерть матери неотвратимо приближалась. Ничего нового тут не было, но Сэм все равно стало тошно на душе. Она крепко сжала руль, тронула машину с места и стала выбираться из города. Мать сидела на пассажирском сиденье и смотрела на проносящиеся мимо окон невысокие дома. Даже сквозь шум двигателя Сэм слышала ее дыхание, слабое и частое. Как всегда. Долго еще Сэм суждено слышать этот звук?

Когда они уже выехали из Фрайди-Харбор, на коленях у Сэм завибрировал телефон. Она опустила взгляд, чтобы прочитать сообщение.

ОК, спасибо. У меня тут тоже новости.

– Это Элена? – спросила мать.

Сэм нажала на кнопку отключения экрана.

– Угу.

– Она дома?

– Надеюсь, – сказала Сэм. Ресторан клуба закрылся час назад.

– Не переживай, детка, – попросила мать. Сэм покосилась на нее, потом перевела взгляд на дорогу. Когда она смотрела на маму, ей хотелось плакать. В детстве, если Сэм чего-то боялась, она утыкалась лицом в бедра матери, а та наклонялась, поглаживала ей спину круговыми движениями и шептала на ухо: «Все в порядке. Все хорошо». Сейчас Сэм хотелось именно этого: теплого прикосновения материнской руки между лопатками, ее шепота: «Все хорошо».

Но ничего хорошо не было. И плакать тут не о чем. Так уж обстояли дела.

– Я не переживаю, – соврала Сэм.

– Хорошо.

Они поехали дальше. Коровы вдоль дороги смотрели на машину в упор через бесконечную ограду своим беспомощным и глупым взглядом. Возле знака остановки Сэм добавила:

– Я просто хочу, чтобы тебе было удобно.

– Мне удобно, – заверила мать. – Все хорошо.

– И я не хочу, чтобы тебе было больно.

Мама вздохнула. Этот сдавленный звук ранил Сэм в самое сердце.

– Слушай, Сэмми, тебе будет легче, если я скажу, что уже привыкла?

Сэм включила поворотник и ответила:

– Наверное.

Мать смотрела в окно со своей стороны.

– Когда умирала твоя бабушка, – начала она, – я сидела с ней. Всю последнюю неделю Мими была не вполне в сознании. Не совсем с нами. Я отпросилась с работы. Когда наступит смерть, я не знала. Каждый раз, пока я готовила вам еду, или ходила в туалет, или отлучалась за свежей пеленкой, я боялась, что она уйдет без меня, но Мими держалась.

Сэм не знала, какого ответа ждет мать.

– Трудно было, наверное, – сказала она наугад.

– Это было прекрасно, – возразила мать. – Она меня дождалась. В самом конце мы остались с ней вдвоем – дело было ночью, я сидела в ее комнате, – и дыхание у твоей бабушки изменилось. Стало другим. Медленнее. Я все время держала ее за руку и говорила, как я ее люблю, как всегда ее любила, всю жизнь. Потом становилось очень тихо, и я думала: вот теперь всё, это был ее последний вздох, но потом она снова начинала дышать. Все это тянулось часами, пока наконец дыхание у Мими не закончилось.

Они уже доехали до дома и остановились. Над ними склонялись деревья. Двигатель продолжал работать. Сэм повернула ключ зажигания.

– Я очень благодарна, что сумела быть рядом в тот момент, – сказала мать. – Помогла ей уйти.

У деревьев были мощные стволы, а ветви переплетались. Сэм смотрела на их очертания через ветровое стекло. В машине было прохладно. Сэм чувствовала, что мать чего-то ждет, но не знала, чего именно.

– Жаль, что я ее не помню, – произнесла она.

– Она обожала вас обеих.

Сэм и Элена были совсем маленькие, когда бабушка умерла. Их мать сама была почти ребенком – на три года младше, чем Сэм сейчас, но к своему возрасту уже успела столько сделать. Привела в мир двух новых людей, помогла человеку уйти из этого мира.

Мама была шикарной женщиной. До того, как к ним переехал ее бойфренд, до болезни, пока девочки были еще маленькие. Такая красотка, и сама как девчонка: укороченные кофточки, вставные зубы, безупречный педикюр. Когда Сэм снились кошмары, мама ложилась в темноте на пол между их кроватями и шепотом успокаивала дочерей. После работы она приходила домой с чаевыми и широким жестом давала Элене десятидолларовую купюру. Будто они богатые. Будто у нее все отлично. А дочери по невинности ей верили. Обожали ее. Она о них заботилась, пока силы не закончились.

Сэм осторожно сказала:

– А мы можем что-то сделать для тебя? Вроде… ну, вроде того, как ты помогла Мими.

– Ох, детка, – вздохнула мать. – Спасибо. Нет. Я просто рада, что мы вместе.

– Мы никуда от тебя не денемся. – Сэм специально говорила небрежно, потому что именно такие слова мама и хотела услышать, но еще и потому, что это была правда: никуда им отсюда не деться, пока мать жива. Только вот бездумно вырвавшиеся слова гвоздем вонзились Сэм в грудь. Не подумав, она озвучила свой главный страх. Это было ужаснее, чем зубы медведя, больнее, чем укус гремучей змеи. Мысль ранила, пронзала насквозь.

– Вот и славно, – легко отозвалась мать.

– Ага, – согласилась Сэм, – отлично. – Сегодняшние обязанности наконец выполнены.

Она вышла из машины и хлопнула дверцей так, что по лесу прокатился грохот. К вечеру весь их участок был в тени. Тишина, кругом только зелень листвы и бурые стволы деревьев. Звук от хлопнувшей дверцы машины унесся прочь, за холмы и дома, вылетел за край острова и двинулся дальше над рябью волн.

В воздухе пахло точь-в-точь как вчера. Свежим дерьмом.

Сэм подошла помочь матери выбраться с пассажирского сиденья. Та выпрямилась, ухватившись за плечо Сэм, и наморщила нос:

– Фу.

– Пойдем скорее в дом, – сказала Сэм.

Входная дверь открылась, и вышла Элена. Она уже приняла душ, переоделась и собрала волосы в пучок. Еще не наступил тот волшебный час перед закатом, когда небо окрашивалось в розовый и медовый, но Элена вся сияла.

– Вам помочь? – спросила она.

– Да нет, у нас все в порядке, – откликнулась Сэм.

– Возьми мою сумку, – попросила мать. Элена подошла за сумкой; уголки губ у нее были приподняты, она слабо улыбалась. Сестра явно находилась в каком-то другом мире, далеко от Сэм. – Чувствуешь, чем пахнет?

Элена подняла голову, вытянув тонкую шею.

Та самая вонь: мясо, мех, жир, земля. Новой кучи у дорожки не было, но ее тяжесть, ее привкус висел в воздухе. Тут остался запах зверя. Сэм хотелось скорее увести семью в дом.

В кухне Элена поджарила матери яичницу с черной фасолью. Мать съела немного, потом остановилась перевести дух. Сэм рассказала сестре про новую регистраторшу в медцентре и ее синие волосы. У нее еще пирсинг с кристаллом, добавила мать, вот прямо тут – она показала пальцем на скулу. Неужели Сэм не заметила?

– Это называется кожный пирсинг, – пояснила Элена. Она наклонилась и взяла вилку матери, чтоб утащить немного фасоли. Мать подвинула тарелку к ней, но дочь подтолкнула ее обратно.

– А ты откуда знаешь? – спросила Сэм у сестры.

Та пожала плечами. Она пыталась уговорить мать попробовать поесть еще немного. Мать попробовала.

Сэм наблюдала за ними, подперев голову рукой. Элена пошутила; мать усмехнулась. Выходной был у Сэм, но именно ее сестра, отработавшая полную смену, выглядела свежо. Она вся сияла, глаза блестели. Тут Сэм подумала о бабушке, как она лежала в темноте, как дышала по мере приближения смерти, какие звуки издавала. Услышат ли они, как будет меняться дыхание матери? Но Сэм отогнала эту мысль. Не хотелось думать о плохом. Элена как раз рассказывала историю про какого-то клиента.

К тому моменту, как мать пошла ложиться, наступили сумерки. Сэм отмыла плиту от жира. Из коридора доносился голос Элены и негромкие мамины ответы. Спустили воду в туалете, потекла вода, открылась и снова закрылась дверь. Зашумел кислородный кран. Зазвучали шаги идущей в кухню Элены.

– И как состояние на самом деле? – спросила она, зайдя в кухню.

– Плохо, – нахмурилась Сэм. – Желудочек выглядит хуже.

– А давление в легочной артерии?

– Не помню точно. Мне дали распечатку. – Элена пошла в коридор копаться в карманах сестриной куртки. – Может, пятьдесят? – предположила Сэм.

Элена вернулась с бумагами и принялась их просматривать. Лицо у нее становилось все мрачнее и мрачнее.

– Сэмми.

– Что?

– Сто двадцать. – Элена села за стол и принялась теребить бумаги. Подбородок у нее напрягся. – Это очень плохо.

– Можешь мне не рассказывать, – скривилась Сэм. – Я знаю.

– Надо было сразу мне сказать.

– Я… – Да какая разница, написала бы Сэм из медцентра или сейчас сказала? Что изменилось бы? Но потом она снова посмотрела на суровое лицо сестры. Элене пришлось взять на себя заботу о них, и Сэм должна по крайней мере помочь ей, предоставив все, в чем сестра нуждается, чтобы делать свое дело.

Элена посмотрела на оборотную сторону листа бумаги, покачала головой и отложила его. Именно эти цифры женщина в регистратуре пыталась обсудить с Сэм, когда они уходили: их финансовые отношения с медцентром, размер их задолженности.

– В клинике сильно бесятся из-за денег, – предупредила Сэм.

– Я занимаюсь этим вопросом, – отозвалась Элена. – Не переживай.

– Они говорят, что мы запаздываем с платежом или что-то в таком духе.

Элена положила бумаги и уперлась пальцами в лоб. Ногти у нее были как у матери, узкие и овальные, но не такие бледные. На мгновение она закрыла глаза ладонями, потом опустила руки, снова открыв лицо.

– Я разберусь, хорошо?

Сэм села. На столе между ними завибрировал Эленин телефон. Сестра перевернула его, глянула на экран и снова отложила.

– Кристина? – поинтересовалась Сэм.

Элена утвердительно хмыкнула.

– И что говорит?

– Ничего важного, – отозвалась сестра и снова взяла бумаги. – Расскажи мне все остальное.

Сэм выдохнула. Каждый прием, на который она возила мать, состоял из крошечных неприметных печалей: интонация доктора, поза матери. Следовало бы рассказать Элене подробности, но уж слишком они были унылые.

Так что Сэм не стала говорить, что доктор Бойс по-прежнему чрезвычайно обеспокоен, а сказала:

– Пока мы ехали домой, мама говорила про то, как умирала Мими.

– Правда?

– Сказала, что сидеть с ней было прекрасно. Именно такими словами. – Элена сжала губы, а Сэм добавила: – И еще мама рада, что мы сейчас с ней.

В доме было тихо. Из коридора, из-за двери комнаты матери, доносилось негромкое бормотание голосов из телевизора, но это был фоновый звук, он мешал не больше, чем шум холодильника или слабый свист ветра снаружи.

– Ну что ж, – сказала Элена, нарушив тишину. – Мы тут все красотки.

Отложив бумаги, сестры молча сидели вдвоем. Столько всего между ними было, о чем даже и говорить не имело смысла. Столько времени они вот так находились на пороге смерти матери, ожидая, когда она его все-таки переступит.

Узнав о мамином диагнозе, они вместе поплакали. Сэм чувствовала себя совершенно разбитой. Тогда она представляла себе болезнь как нечто резкое и быстрое. Теперь она лучше понимала, что это такое: не стекло, которое падает на плиточный пол и тут же разлетается на части, а дерево, которому приходится годами расти посреди сжимающих его стен. Ветки загибаются в обратную сторону, листья опадают. Живое существо, которое все время вынуждают покоряться, поддаваться.

Вот так на них действовало горе. Сэм хотелось для матери другого, но хотеть бесполезно, от одного желания ничего не меняется. Мать умирает, и неважно, чего они там хотят. Большинство методов лечения, которые рекомендовали врачи, чтобы улучшить качество жизни – не вылечить легкие, все время подчеркивали доктора, а просто сделать так, чтобы пациентка какое-то время чувствовала себя лучше, – их страховка не покрывала, так что матери предстояло страдать по пути к неизбежному концу. И она уже долго так страдала. В какой-то момент ей станет настолько плохо, что Сэм или Элене придется неотлучно сидеть рядом, чтобы следить за оборудованием, за кислородным баллоном и маской, а если это будет в высокий сезон, семья, скорее всего, потеряет половину годового дохода. А потом придут счета. Сэм знала, что до смерти матери осталось недолго, что конца не избежать, и, когда она думала об этом, какая-то часть ее души, та, что ждала и горевала, что съежилась от боли, – эта самая часть души хотела, чтобы все поскорее закончилось. Пусть даже сердце у Сэм разобьется – ну разобьется, и что с того. Какой толк от целого сердца? Биться оно не перестанет. Лишь бы прекратилась эта бесконечная ноющая боль.

Элена наклонилась поближе, прижавшись грудью к столу, и прошептала:

– Прости, но мне надо тебе что-то сказать.

– Давай, – кивнула Сэм.

– Только маме не говори.

Сэм снова кивнула.

– Не скажу.

Элена и правда была красавицей. От собранных наверх волос кожа на лбу у нее натянулась, брови приподнялись. Глаза у сестры были широко распахнуты – голубые и сияющие, словно отверстия во льду. Сэм тоже наклонилась поближе, просто не смогла удержаться.

– Медведь вернулся, – сказала Элена.