I. Август. – При первой публикации повести в газете «Красная звезда» деление на главы было иным, а их названия не всегда совпадали с более поздними книжными публикациями. В обнаруженных архивных источниках главы пронумерованы Гроссманом, но не имеют заглавий.
Далее при комментировании текста повести рукопись из фонда писателя в Российском государственном архиве литературы и искусства (РГАЛИ. Ф. 1710. Оп. 1. Ед. хр. 88) обозначается цифрой 1, а затем через двоеточие указываются конкретные листы архивного дела (например: 1: 1). При ссылке на другие архивные источники повести они нумеруются в хронологическом порядке: 2 – РГАЛИ. Ф. 618. Оп. 8. Ед. хр. 14; 3 – РГАЛИ. Ф. 618. Оп. 8. Ед. хр. 15; 4 – РГАЛИ. Ф. 1710. Оп. 1. Ед. хр. 89.
– Это наш! – При редактировании Гроссман последовательно устраняет все упоминания о моделях советских и немецких самолетов. В рукописи фраза выглядит иначе: Это наш! Ишак! (1:1).
Ишак, ишачок – просторечное название советского одномоторного истребителя-моноплана И–16, разработанного в 1930-е, основной советский истребитель в первый год войны; был сильно устаревшим и отличался высокой аварийностью; снят с производства в 1942 году.
– Нет, немец. – В рукописи: – Нет, немец, не то «юнкерс», не то «хейнкель» (1: 1). Речь о многоцелевом самолете Junkers (Ju 88) и бомбардировщике Heinkel (He 111). Были на вооружении люфтваффе на протяжении всей Второй мировой войны.
– …на курс, параллельный дороге. – Далее в рукописи следует продолжение: …чтобы строчить из пулеметов либо бомбить мелкими бомбами (1: 1).
…пьющего из каски бойца. – В рукописи предложение оканчивается словами: …и курил козью ножку (1: 1). Козья ножка – одна из разновидностей самокруток, при изготовлении которой табак заворачивают в газетную бумагу, не склеивая ее.
– А хиба ж нет? – с веселым энтузиазмом спросил шофер.
Далее в рукописи еще две фразы:
– Через три часа мы должны быть в штабе, какие бы ни были дороги и как бы ни было темно.
– Есть, товарищ батальонный комиссар, через три часа быть в штабе, – сказал шофер, и голос у него был быстрый, твердый, без мягкого украинского акцента (1: 2).
За ней побежали белоголовые ребятишки. – В рукописи это предложение выглядит иначе: За ней побежали неутомимые белоголовые деревенские ребятишки, бесшумно, как по воде, хлопая босыми ногами в пыли (1: 2).
…по кафедре марксизма-ленинизма в одном из московских вузов… – Изначально в рукописи и последующих машинописях: …по кафедре марксизма в одном из больших московских вузов… Только в неоконченной машинописи из «Знамени» рукой Гроссмана вписано «и ленинизма» (3: 3).
…начатом им года два тому назад. – Далее в рукописи:
За ходом его работы с большим вниманием следили руководители Института Маркса – Энгельса. Раза два его специально вызывали в Центральный Комитет партии и он рассказывал о некоторых наиболее интересных предварительных выводах, к которым пришел. [Здесь и далее при цитировании архивных источников отображены фрагменты, вычеркнутые рукой Гроссмана. – Ю. В.] В этом исследовании речь шла о теоретических обоснованиях коллективных принципов промышленного и сельскохозяйственного труда в России. Жена сердилась на него за то, что он очень мало уделял времени семье – уходил он обычно из дома к девяти часам утра, а возвращался не раньше одиннадцати ночи.
В том или ином виде этот фрагмент присутствует во всех машинописях. Вероятно, он был устранен по соображениям цензуры или самоцензуры. В машинописи из фонда писателя Институт назван иначе – Институт Маркса – Энгельса – Ленина, при этом «Ленина» было добавлено редактором «Знамени» (2: 3).
Институт К. Маркса и Ф. Энгельса был создан по инициативе Давида Борисовича Рязанова (1870–1938) в 1921 году. 3 ноября 1931 года он был объединен с Институтом Ленина, в результате чего появился Институт Маркса – Энгельса – Ленина при ЦК ВКП(б) (ИМЭЛ). В 1931 году в Институте была проведена чистка аппарата: Давид Рязанов и ряд других видных сотрудников были репрессированы. Внесенные Гроссманом и редактором правки, направленные на устранение упоминаний о связи Богарева с Институтом Маркса и Энгельса, иллюстрируют чрезвычайную чувствительность вокруг упоминания о первоначальном названии и прошлом института. Подробнее см.: с. 249–250.
«…читал письмо Маркса, его лишь недавно откопали в одном старом архиве». – В рукописи и последующих машинописях эта фраза выглядит иначе: «…читал несколько изумительных писем Маркса, адресованных Лафаргу, их лишь недавно откопали в одном старом архиве» (1: 2).
Поль Лафарг (1842–1911) – французский марксист, журналист, литературный критик и общественный деятель, был зятем Карла Маркса.
Далее в рукописи:
И он с волнением рассказывал ей содержание прочитанных им писем. Она слушала, увлекаясь невольно его увлечением и волнением. Она любила его и гордилась им – знала, как уважают его товарищи по работе, как ценят его, и с каким восхищением говорят о прозрачной цельности и чистоте его натуры. Его непрактичность, его неумение ориентироваться в житейских мелочах умиляли Елизавету Власьевну. Когда летом после окончания учебного года они уезжали на месяц в Теберду, все хлопоты о путёвках, билетах, такси, носильщике она брала на себя – Сергей Александрович, умевший проявлять в работе и принципиальном споре железную силу и устремлённость, во всех этих простых делах оказывался совершенно беспомощным (1: 2).
Последний фрагмент мог быть вычеркнут Гроссманом по причине самоцензуры, поскольку подобный портрет «непрактичного» и «беспомощного» комиссара не вписывался в формирующийся советский нарратив о войне.
Упоминание о письмах к Лафаргу и последующий фрагмент, за исключением слов, вычеркнутых Гроссманом, присутствуют в первой публикации повести в «Красной звезде».
…волновавшими его. – В рукописи: …волновавшими его всю жизнь (1: 3).
…колеса грузовиков… – В рукописи: …колеса грузовиков с боеприпасами… (1: 3).
…из Бобруйска, Мозыря, Жлобина, Шепетовки, Бердичева. – Все перечисленные города в Беларуси и на Украине были штетлами, почти все еврейское население которых было уничтожено в 1941–1942 годах.
«…как дети родные». – Далее в рукописи следуют два абзаца, вычеркнутые Гроссманом:
Сергей Александрович Богарев уже пятьдесят дней ездит по этим дорогам, день и ночь кипит великий и жаркий котел народной войны. Пыль над Украиной и Белоруссией, черный огонь и красный дым в теплом ночном небе.
Пятьдесят дней ездит по фронтовым дорогам Сергей Александрович Богарев. И иногда он спрашивал себя: «Нужна ли мне теперь старая жизнь, мой золотой упорный труд, те радости и разочарования, мысли, страницы исписанных мной рукописей» (1: 3).
Этот и многие другие фрагменты, рассказывающие о довоенной «философской» жизни Богарева, последовательно устранялись или сокращались Гроссманом, а затем и его редакторами.
Немецкие полчища… – В рукописи: Миллионные немецкие полчища… (1: 3).
У каждого в кармане русско-германский военный разговорник с простыми фразами… – Описанный разговорник Гроссман сохранил в своем архиве (РГАЛИ. Ф. 1710. Оп. 1. Ед. хр. 149. Л. 1–9). Он действительно содержит набор коротких фраз, наподобие: «Застрелю!»; «Где штаб?»; «Идиот – дурак!»; «Поджарь мне это!»; «Вымой мне белье!» и т. д.
Они шли с запада. – В рукописи это предложение имело окончание, которое Гроссман вычеркнул: …уверенные в величии и непобедимости фашистской Германии, убежденные, что, победив Данию за полдня, Польшу за 17, Францию за 35, Грецию за 8, Голландию за 5, им более чем достаточно 70 дней, чтобы обратить в рабство Украину, Белоруссию, великую Россию (1: 4).
…милых зеленых городков. – В рукописи этот абзац имел продолжение, которое Гроссман вычеркнул: И миллионы сердец, свободных сердец стучали тревогой и гневом, стучали горем, словно миллионы молотов, упорных, горячих молотов, кующих стальную стену обороны вокруг советского человека, не пожелавшего стать рабом (1: 4).
…и чувствуют его внутреннюю силу. – В рукописи: …и чувствуют его внутреннюю силу так же, как в те времена, когда он, всходя на кафедру, выступал оппонентом в философской дискуссии. Он радовался своей непоколебимой вере и часто говорил себе: «Нет, нет, недаром занимался я марксистской философией, революционная диалектика была для меня доброй строевой подготовкой к этой войне, в которой крахнули старейшие культуры Европы» (1: 4).
Последнее предложение было включено в первую публикацию повести в «Красной звезде».
…вели себя трусливо. – В рукописи: …вели себя недостойно. И далее вычеркнуто: …и трусливо говорили «Гитлер капут» (1: 4). В машинописи из фонда писателя – «трусливо», но машинопись из фонда «Знамени» показывает, что это правка редактора (2: 7).
…уверены в обратном. – Далее в рукописи следует абзац:
Их письма и письма, приходившие к ним из дому, поражали Богарева своей убогостью – это были письма лавочников и обжор. Обычно с возбуждением описывалось, как готовилась курятина, свинина, гусятина, сколько было съедено сметаны и меда, сентиментально описывались пейзажи. Из дома шли деловые письма, как накладные мануфактурных магазинов: «Твою посылку с шелком, одеколоном и дамским бельем получила. Спасибо. В одной из следующих посылок тебе следует прислать теплый свитер для дедушки, несколько мотков шерстяных ниток, детские ботиночки, лучше, конечно, две пары и т. д., и т. д.» (1: 5).
С небольшими изменениями весь этот абзац был включен в первую публикацию повести в газете «Красная звезда».
У Гроссмана был Информационный бюллетень № 5 (29), изданный небольшим тиражом в феврале 1942 года, где сообщалось о моральном духе и настроениях немецких солдат. Он в основном содержит выдержки из дневников и писем, найденных у военнопленных и убитых немцев, где они жалуются на ошибки Гитлера, нехватку зимней одежды, а также довольно часто упоминают о гусях, свинине, меде и сметане (РГАЛИ. Ф. 1710. Оп. 1. Ед. хр. 150. Л. 1–9об).
…поработить народы мира. – Далее в рукописи предложение, вычеркнутое Гроссманом: Это были очень молодые люди, с крепкими затылками, с холодными глазами и с необычайным убожеством умственного багажа (1: 5).
Отто фон Бисмарк (1865–1871) – германский государственный и политический деятель, объединивший раздробленные немецкие земли, первый канцлер Германской империи.
Хельмут Карл Бернхард фон Мольтке (1800–1891) – прусский и германский военачальник, генерал-фельдмаршал Пруссии (1871) и Российской империи (1872), один из основателей Германской империи и крупнейший военный теоретик. Автор нескольких книг по военному искусству и истории, наиболее известные из которых – «Военные поучения» и «История франко-германской войны 1870–1871 гг.».
Фридрих Великий, или Фридрих II (1712–1786), – король Пруссии с 1740 года, военный теоретик. Проводил реформы в духе Просвещения, отменил пытки и цензуру, отличался веротерпимостью. Автор политического трактата «Анти-Макиавелли», «Наставления о военном искусстве к своим генералам» и ряда других работ.
Альфред фон Шлиффен (1833–1913) – прусский генерал-фельдмаршал, начальник германского Генерального штаба с 1891 до 1905 года, разработавший знаменитый план Шлиффена по молниеносному разгрому Третьей французской республики и Российской империи, который оказал большое влияние на формирование военной доктрины Германии в Первой и Второй мировой войне.
Они знали лишь фамилию секретаря своей районной организации национал-социалистской партии. – Далее в рукописи фрагмент, затем вычеркнутый Гроссманом в машинописи на втором этапе редактирования: …и верили, что высшие люди – это немцы, а среди немцев первые: фюрер, Геринг и мудрец Геббельс. И это гнусное, невежественное, основанное на лжи сознание своего превосходства давало им право топтать чужой хлеб, проливать святую кровь детей и стариков (1: 5).
…попалось только два письма… – Слово «только» было добавлено в текст редактором (2: 8).
…чувство, свободное от тупой мещанской низменности… – Слово «тупой» было добавлено в текст редактором (2: 8).
Письма, полные стыда и горечи за преступления… – В рукописи: Письма, полные стыда и горечи за страшные преступления… (1: 5).
…мыслят в двух измерениях. – В рукописи далее: Они методические ремесленники (1: 6).
Дивизионный комиссар Чередниченко… – Во всех архивных источниках Гроссман последовательно называет Чередниченко «корпусным комиссаром», при этом во всех публикациях его звание было заменено на «дивизионный комиссар».
…свою короткую трубку. – Далее в рукописи: Он был невысок, очень широкоплеч, движения его были медленны и размеренны (1: 7).
…на белых птиц. – В рукописи: …на неторопливых белых птиц. Влажный песок едва слышно скрипел под его сапогами (1: 7).
…майор громко сказал… – В рукописи: …майор приложил руку к околышку фуражки и, стукнув каблуками, громко сказал… (1: 7).
…семьдесят второй эс-де. – СД – стрелковая дивизия. В машинописях и книжных изданиях – «семьдесят второй эс-де», в рукописи «сто семьдесят второй эс-де», в «Красной звезде» упоминание о стрелковой дивизии опущено. Не следует понимать как прямое указание на конкретную дивизию.
Хайнц Вильгельм Гудериан (1888–1954) – генерал-полковник, принимал участие в создании и разработке первых немецких танков, руководил бронетанковыми войсками вермахта, широко и успешно применял тактику блицкрига.
C. 36. На остальных участках… – В рукописи предложение начинается иначе: Линия обороны в основном нами удерживается по-прежнему, на остальных участках… (1: 7).
…князь Паскевич-Эриванский… – Имеется в виду князь Иван Федорович Паскевич-Эриванский (1782–1856), русский полководец и дипломат, который в 1834 году приобрел дворец с прилегающими землями в Гомеле. В советское время во дворце располагался музей и Дворец пионеров, а летом 1941 года – штаб Центрального фронта.
А вчера двух убило во время налета, птенцы остались. – Эту фразу Гроссман отредактировал в рукописи, вычеркнув натуралистические подробности, описывающие гибель птиц: А вчера двух убило во время налета авиации противника, осколками головы оторвало. Я приказал бойцам их выловить, птенцы остались. – Он словно спохватился что завел с корпусным комиссаром (1: 8).
…у старого клена порученца дивизионного комиссара. – В рукописи: …у старого клена порученца Чередниченко с болтавшимся на боку маузером и автоматом в руках (1: 8).
…и закашлял солдатским трудным кашлем. – В машинописях из фонда «Знамени» Гроссман внес правку в эту фразу: …и закашлял солдатским, трудным, тяжелым кашлем (2: 12; 3: 15). В машинопись из фонда писателя она не была перенесена, вместо этого оставлено: …и закашлял по-солдатски трудным, тяжелым кашлем (4: 12).
…с принятой в таких случаях строгостью подчиненного… – В рукописи: …с принятой в таких случаях фамильярностью строгостью подчиненного (1: 9).
…синюю стрелу, обозначавшую направление движения германской танковой колонны… – В рукописи: …синюю стрелу, обозначавшую направление германского наступления движения германской танковой колонны… (1: 9).
…командующий фронтом Еремин, высокий, сухощавый, с седеющей, коротко стриженной головой. – В рукописи: …командующий фронтом Еремин – высокий, сухощавый генерал-лейтенант, с седеющей, коротко стриженной головой (1: 9).
Прототипом Еремина стал генерал Андрей Иванович Ерёменко (1892–1970), который в конце августа 1941 года был командующим Брянским фронтом, а летом 1942 года назначен командующим Сталинградским фронтом. В течение войны Гроссман несколько раз лично беседовал с ним.
…такой вид утомленный… – В рукописи: …такой вид помятый, утомленный… (1: 9).
В зал вошел Чередниченко. – В рукописи: В зал вошел Чередниченко. Не дойдя до стола, он остановился и начал раскуривать трубку (1: 9).
…посмотрел на секретаря. Далее в рукописи еще один абзац: Второй член военного совета, секретарь ЦК Белорусской Компартии, заболел и не мог присутствовать на заседании (1: 10). Он был устранен из текста по настоянию редактора «Знамени», который в машинописи отметил его красным карандашом и пояснил на полях: «Член. Не нужно» (3: 15).
…была нелегкой. – В рукописи: …была тяжелой (1: 10).
…били во фланги наших частей… – В рукописи: …проводили фланговые обхваты наших частей… (1: 10).
На каждой речной переправе, на каждом холмистом рубеже шли кровавые бои. – В рукописи: Отходы эти происходили в жесточайших боях, дни и ночи гремела советская артиллерия, сотни тысяч тяжелых снарядов с воем летели в сторону противника. Каждый день наши дивизии переходили в контратаки, на каждой речной переправе, на каждом холмистом рубеже, вокруг горловин между болотами и лесами шли долгие кровавые бои (1: 10).
И эти люди были подавлены, не ждали хорошего впереди. – В рукописи и последующих машинописях это предложение выглядит иначе, а после него следует еще один фрагмент: И эти люди считали, что война проиграна, нервничали, были подавлены, не видели хорошего впереди. Они не понимали суровых, тяжелых и сложных законов самой страшной войны, которую когда-либо знал мир. Они не ощущали молекулярных процессов, происходивших в огромных организмах воюющих стран, они не ощущали, как твердела и упружилась мускулатура нашей обороны, как становились изо дня в день анемичней и обескровленней мышцы наступавшего противника (1:10).
Слова «считали, что война проиграна» были вычеркнуты Гроссманом в рукописи, слово «нервничали» – на следующем этапе редактирования. В машинописи из фонда писателя вместо слов «как твердела и упружилась мускулатура нашей обороны» – «какой твердой и упругой становилась мускулатура». Эти исправления были внесены редактором (2: 16).
«Фёлькишер беобахтер» (нем. «Völkischer Beobachter») – главная немецкая партийная и правительственная газета, которая в годы Второй мировой войны была флагманом нацистской пропаганды. Выпускалась вплоть до конца апреля 1945-го и прекратила свое существование за несколько дней до капитуляции Германии.
…о днях и неделях. – Далее в рукописи: Но после заседаний в германском штабе кое-кто из старых генералов вели между собой тихие тревожные разговоры и замолкали, когда к ним подходили молодые оптимисты национал-социалистской стратегии. Августовское солнце пекло так, что трудно было дышать и потные пленные с удивлением поглядывали на батальонного комиссара Богарева, расспрашивавшего их – есть ли зимнее обмундирование на интендантских складах фашистской армии. Люди Стратеги фашизма, мыслившие в двух измерениях самодовольные и неумные мастера малой блестящей детали, не увидели и не смогли увидеть ведущей координаты времени, одного из главных слагаемых огромной битвы народов, шедшей на полях Белоруссии и Украины.
Обстановка, которую докладывал начальник штаба военному совету, была тяжелой нелегкой (1: 10).
…синюю стрелу… – В рукописи: …жирную тяжелую синюю стрелу… (1: 10).
…идущих с востока на запад; он прекрасно чувствовал рубежи боев… – В рукописи: …идущих с востока на запад, и о немецких резервах, и о своих, обещанных ему ставкой; он прекрасно знал чувствовал рубежи боев, он был опытный и хладнокровный генерал (1: 10).
…не только на квадратах карты. – В рукописи: Для него война происходила не только на квадратах карты, как ощущали ее сотрудники штаба и оперативного отдела (1: 10).
И синяя стрела не пугала… – В рукописи: И синяя стрела с острием, как у рыболовного крючка, не пугала… (1: 11).
Он был хладнокровный генерал… – В рукописи: Он был настоящий хладнокровный русский генерал… (1: 11).
Он обладал умом живым и не склонным к догме. – В рукописи: В нем была настоящая широта, он обладал умом живым, не склонным к догме и, беседуя со своими сотрудниками, он постоянно напоминал им говорил: «Товарищи, надо помнить, что во взаимодействии, динамическом и напряженном, всех видов оружия лежат принципы современной маневренной войны. Маневр!» (1: 11).
…с наземными войсками. – Далее в рукописи: Он все же был несколько академичен и хотя Он понимал войну широко, в ее стратегическом, хозяйственном и историко-политическом плане, все рассуждения его находились в Он был настоящим академиком со всеми чертами военного человека, большой кабинетной культуры европейского класса. Как-то ночью ему снилось, что он экзаменовал в своем штабном кабинете знаменитого Гамелена и топал на него ногами за непонимание основной особенности новой войны (1: 11).
Морис Гюстав Гамелен (1872–1958) – французский генерал и военный деятель, главнокомандующий французской армией в начале Второй мировой войны. При вторжении Германии во Францию 10 мая 1940 года занял выжидательную позицию, после чего был отстранен от должности. После установления режима Виши в сентябре 1940 года арестован и впоследствии осужден вместе с другими политическими и военными деятелями Третьей Французской республики, депортирован в Германию и заключен в концентрационный лагерь.
Начальник оперативного отдела штаба мыслил категориями военной топографии. Для него единственной реальностью являлись квадраты двухкилометровки… – В рукописи: Начальник оперативного отдела штаба, исполнительный, тонко знающий свое дело полковник, обладавший немалым опытом и специальными знаниями, мыслил категориями военной топографии. Для него единственной реальностью являлись квадраты генштабовской двухверстки… (1: 11).
Война, казалось ему, шла на картах, ее вели штабы. – В рукописи далее два предложения, вычеркнутые рукой Гроссмана: И ход войны удручал его. Он считал, что наши армии должны отступать неминуемо (1: 11).
…необычайного спокойствия. – В рукописи далее: Командиры и комиссары, поговорив с ним несколько минут, отходили от него с легким, радостным чувством уверенности и покоя (1: 11).
…нельзя было понять, слушает он внимательно или задумался. Лишь один раз он встал, подошел к начальнику штаба, посмотрел на карту. – В рукописи: …нельзя было понять, слушает он внимательно или задумался, изредка он поглядывал в окно, потом снова сидел, опустив голову, оперевшись локтем на край стола. Лишь однажды он встал, подошел к начальнику штаба, посмотрел на карту, раскачиваясь с каблуков на носки (1: 12).
…участие в обсуждении. – В рукописи далее предложение, вычеркнутое рукой Гроссмана: Атмосфера после доклада сделалась напряженной (1: 12).
Послышалась размеренная пальба малокалиберных зениток и тихий, ноющий звук моторов германских бомбардировщиков. Начальник штаба сердито сказал полковнику:
– А эдак минуты через две в городе дадут сигнал воздушной тревоги.
В рукописи этот эпизод выглядит иначе:
Послышалась торопливая пальба малокалиберных зениток, рокотание счетверенных зенитных пулеметов и тихий, ноющий звук моторов германских бомбардировщиков. Никто из находившихся в зале не повернул даже головы в сторону окон. Только начальник штаба сердито сказал полковнику:
– А эдак минут через пять в городе дадут сигнал воздушной тревоги.
– Замедленный рефлекс, – проговорил полковник (1: 13).
Изменения в этом эпизоде – один из примеров редакторского вмешательства. В военных записных книжках Гроссман схожим образом описывает воздушную тревогу в городе: «Гомель нас встречает воздушной тревогой. Местные люди говорят, что тревогу принято здесь объявлять, когда нет немецких самолетов, а отбой дают, наоборот, в то время, когда начинается бомбежка» (Гроссман 1989: 246–247).
Побьем немца. – В рукописи: Придется победить (1: 13).
Дивизионный, старый военный, около двадцати лет служивший в войсках, всегда относился с некоторым скептицизмом к командирам и комиссарам, призванным из запаса. Богарев составлял исключение, непонятное секретарю. – В рукописи этот эпизод выглядит иначе: Дивизионный, старый военный, двадцать пять лет около тридцати лет служивший в русских войсках, всегда относился лучше к кадровым командирам и комиссарам с некоторым скептицизмом к командирам и комиссарам, призванным из запаса. Казалось, что Богарев, командир запаса, однако очник, человек вовсе не военный, занимавшийся до войны философией, составлял исключение, непонятное секретарю (1: 13).
Здесь и в нескольких случаях далее редакторами были устранены не только упоминания о довоенной философской работе Богарева, но и о службе военных в русской императорской армии.
…механик с эмтээса… – Машинно-тракторная станция (МТС) – государственное предприятие, оказывало помощь сельскохозяйственной техникой колхозам, совхозам, сельскохозяйственным кооперативам. Первые тракторные отряды были созданы в конце 1920-х годов на Украине и сыграли важную роль в процессе коллективизации.
…песни пели. – В рукописи: …песни пели, аж до хрипа (1: 14).
…на храбрившегося старика-отца. – В рукописи: …на храбрившегося старика-отца, вытащившего из сундука два георгиевских креста, полученных в первую германскую войну, и дрожащими старыми руками показывавшего их сыну (1: 14).
Заем свободы – внутренний государственный заем, проведенный Временным правительством России в 1917 году, облигации которого были признаны недействительными после Октябрьской революции.
Песенник… – В рукописи: Знаменитый озорник, песенник… (1: 14).
…прошла за одну ночь тридцать километров пешком… – В рукописи: …прошла за одну ночь 65 километров пешком… (1: 14). Указанное расстояние похоже на преувеличение, вероятно, поэтому при публикации редакторы исправили «65» на «30».
…внушительно сказал ей большой начальник с двумя кубиками на петлицах… – На самом деле «большим начальником» Марусе представился простой лейтенант, звание которого обозначалось двумя кубиками на петлицах.
…приехал за ней отец… – В рукописи: …приехал за ней на колхозной лошади отец… (1: 14).
…стал знаменит в роте. Все знали… – В рукописи: …не только в роте, но и в полку. Пожалуй, и в дивизии знали… (1: 14).
Родимцев дома оставил жену с четырьмя детьми. – В рукописи: Родимцев дома оставил беременную жену с четырьмя детьми, все четыре девочки. Подружились они после того, как Игнатьев сказал Родимцеву: «Обязательно мальчишка у нее будет, вот посмотришь». «Ну уж, ты знаешь», – сказал недоверчиво Родимцев и улыбнулся. Улыбка очень красила его темное суровое лицо (1: 15).
В последнее время их часть стояла в резерве в предместье города. – Большая часть этой и пятой главы соответствуют фрагментам военных записных книжек Гроссмана, где он описывает свое пребывание в Гомеле. Он стал свидетелем бомбардировки города в ночь с 7 на 8 августа 1941 года (Гроссман 1989: 246–247, 253–254).
…враг не стоит в пятидесяти километрах от их дома. Девушки переглядывались с красноармейцами, старики, покряхтывая, сидели на скамейках в садиках, дети играли песком, приготовленным для тушения зажигательных бомб. – В рукописи: …враг не стоит в пятидесяти километрах от обжитого их жилья, что по-прежнему продолжается простая жизнь. В такие минуты девушки смеялись и переглядывались с красноармейцами, старики мирно садились на скамейки в садиках, дети играли песком, приготовленным для тушения зажигательных бомб. В такие минуты делалось легко на душе, забывались опасности и тяжелые жертвы (1: 16).
…с тревогой глядевших… – В рукописи: …с мольбой глядевших… (1: 16).
…сотни стариков не спят, стоят у окон, всматриваются слезящимися глазами в темноту. – В рукописи: …тысячи стариков не спят, стоят у окон, всматриваются слезящимися глазами в темноту и быстро шепчут, стараясь разглядеть, в какую сторону движутся обозы.
Она стояла возле грузовика, освещенная синим светом автомобильной фары. – В рукописи: Свет ручного фонаря освещал старуху, стоявшую возле грузовика с крыльями, забрызганными грязью (1: 16).
…она, никем не слышимая, продолжала спрашивать… – В рукописи: …она, никем не слышимая, сама безропотная скорбь, тихо говорила… (1: 16).
…как жестоко бомбили… – В рукописи: …как страшно бомбили… (1: 17).
Все разговоры ее были о войне, об убитых на дорогах, о детских смертях, о пожарах в деревнях. – В рукописи: Все разговоры ее были о войне, об убитых на дорогах, об опозоренных и замученных подругах, о детских смертях, о пожарах в деревнях (1: 17).
…выражение тоски. – В рукописи: …выражение тоски и ужаса (1: 17).
Когда Вера рассказывала, он слушал невнимательно и все поглядывал на ее темные брови и глаза и вдыхал запах, шедший от ее кожи. – В рукописи: Когда Вера рассказывала о пережитых ей ужасах, он слушал невнимательно и все поглядывал на ее темные брови и глаза и вдыхал нежный сладкий запах, шедший от ее кожи (1: 17).
Машины одна за другой выезжали на улицу, шли в сторону Черниговского шоссе. – В рукописи: Машины одна за другой выезжали на улицу, в темноте плохо можно было разглядеть лица бойцов, да и по голосу никого нельзя было узнать – все молчали сидели насупившись, молча. Прозвучала негромкая команда, и колонна двинулась в сторону Черниговского шоссе (1: 17).
…звезда эта сбита боевым самолетом. – В рукописи: …звезда эта сбита самолетом-штурмовиком. Вот уже шестнадцать ночей город спал спокойно, немцы после двух ночных налетов на вокзал больше по ночам не появлялись. И некоторым казалось, что, узнав о выезде из города заводов и фабрик, немцы решили прекратить бомбардировки (1: 17).
Командир отнесся к нему вежливо, предупредительно, но Богареву не понравился самоуверенный тон его речи. – Этот фрагмент изначально выглядел иначе; все, что не было опубликовано, Гроссман вычеркнул из рукописи:
Командир отнесся к нему вежливо, предупредительно, но Богареву не понравился самоуверенный и равнодушный тон его речи и слова, сказанные им перед отъездом уезжавшему начфину: «На каждое действие должна иметься бумажка, без бумажки чтобы никакой деятельности не развивал». «Ну это не совсем так», – сказал Богарев. «Вот послужите в полку, узнаете, товарищ батальонный комиссар. Я тоже иначе думал», – сказал Мерцалов. Когда Мерцалов рассказывал Богареву о командирах, давая характеристики, он больше всего упирал на такие качества: «исполнительный», «аккуратный», «точный», «выполняет задание в срок, как часы, и отчеты представляет подробные и быстро». То, что увидел Богарев, странно не сходилось со словами корпусного комиссара, сказавшего: «Командир у вас лихой, его главным образом сдерживать придется, горяч!» (1: 18).
Возможно, большая часть этого фрагмента была вычеркнута Гроссманом, поскольку создавала слишком негативный портрет Мерцалова. При этом вычеркнутые предложения наглядно иллюстрируют парадокс, беспокоивший Гроссмана: многие командиры, способные рисковать своей жизнью на поле боя, боялись проявить инициативу и сделать что-либо, что могло бы быть расценено как нарушение приказов.
Богарев раза два или три беседовал с ним. – В рукописи: Богарев раза два или три с удовольствием беседовал с ним.
…вы любитель этого напитка. – Далее в рукописи следует большой фрагмент, который с незначительными изменениями присутствует во всех архивных источниках повести, но не был включен ни в одну из публикаций:
Они разговорились. Старик сказал, что собирается через несколько дней уехать к племяннице, живущей в Ташкенте. «Книги я решил оставить, все равно они обречены – ведь немцы сжигают все наши библиотеки. Мне рассказывали, что мой знакомый старик библиотекарь в Минске сошел с ума, когда увидел, как горели облитые бензином книги из фонда Белорусской Академии Наук.
– Что же, – сказал Богарев, – в этом сжигании есть какое-то беспомощное суеверие дикаря. Ведь мысль нельзя уничтожить. Немыслима Невозможна сила, могущая которая бы могла побороть идеи Маркса и Ленина, Чернышевского, как нельзя заставить человечество, да не человечество, саму природу отказаться от Дарвина и Ньютона, от Коперника и Менделеева. Нельзя просто потому от того, что сила Коперника именно в том, что земля вращается вокруг солнца, а сила Ленина в том, что естественные законы жизни и развития великой страны выражены в его учении. Побороть Ленина – это значит побороть естественные законы русской жизни. Это никому не дано. Можно сжечь книгу Ньютона, но сжечь закон всемирного тяготения нельзя.
– Да, да, это совершенно верно, – согласился старик, – земля вертится.
– Ну еще бы, – смеясь сказал Богарев, – да еще как вертится!
– Вы знаете, – сказал старый инженер, – мне бы хотелось перед вами покаяться, когда-то я был против большевиков, еще во времена семнадцатого года, и главным образом из-за немцев. Мне казалось, что политика большевиков в семнадцатом-восемнадцатом году противна интересам России и на руку Германии. И теперь я словно впервые все увидел в новом свете. Хотя, должно быть, осмыслить всего и связать концы с концами я не могу, это слишком сложно для меня.
– В этом великая диалектика истории, – медленно произнес Богарев. – Законы ее не так уж просты, особенно для людей, привыкших к прямолинейному и равномерному мышлению. Да и не только. Плеханов обладал большой и светлой головой, но мог ли он думать и он не понял, что Россия и большевизм через двадцать пять лет после Ленинской революции станет главным и смертоносным врагом германского империализма и что Великая Октябрьская революция выковала русскую силу, способную противостоять гитлеризму и, я глубоко верю в это, уничтожить его.
– Да, сознаюсь, и я этого не представлял, – сказал старый инженер.
– Ну, всего вам хорошего, мне пора браться за дело, – сказал Богарев (1: 18–19).
Вероятно, диалог Богарева со стариком-юристом был исключен из повести редакторами по цензурным соображениям: Алексей Алексеевич принадлежит к первому поколению революционеров, многие из которых, и в особенности те, кто критиковал политику большевиков, были репрессированы в период Большого террора. Похожие персонажи встречаются и в других работах Гроссмана – от Верхотурского в рассказе «Четыре дня» (1935) до различных меньшевиков и старых большевиков в немецких и советских трудовых лагерях, изображенных в «Жизни и судьбе».
Георгий Валентинович Плеханов (1856–1918) – теоретик и последователь марксизма, философ, после революции 1905 года и до своей смерти яростно критиковал партию большевиков и Ленина. Резко отрицательно встретил Октябрьскую революцию 1917 года.
…много специальных сочинений, обобщающих опыт великих войн прошлого. Читать было для него так же необходимо, как есть и пить. – В рукописи: …много специальных сочинений по тактике, об артиллерии, авиации, танках, много военных журналов, сочинений, обобщающих опыт великих войн прошлого. Читать было для него так же необходимо, как есть и пить. Как-то ночью он прочел большую журнальную статью при свете пожара. Потребность читать настолько органически и естественно были присущи ему, что глаза у него не портились от чтения, – он обладал острым, хорошим зрением и никогда не пользовался очками (1: 19).
…написать письмо жене, матери, друзьям. – Далее в рукописи: Он ясно представлял себе тяжесть и опасность операции, которая предстояла полку (1: 19).
…я поеду полуторкой. – Далее в рукописи:
– В кабине вполне можно, – сказал старшина, – я вот хотел спросить, как насчет завтрака, кухня-то ушла наша сейчас.
– А сухой паек есть?
– Есть, товарищ батальонный комиссар.
– Так в чем дело? (1: 19).
…сейчас тревогу дадут. – Далее в рукописи: – Если будет налет, людей надо увести в щель, – сказал Богарев (1: 19).
…другого забудешь, а тебя не забудешь. – В рукописи: другого забудешь, а тебя не забудешь, ты ласковый, красивый, ты мне крепко в сердце войдешь (1: 19).
…с ужасом и стыдом закричит он: «Смерть, смерть!» – Далее в рукописи:
«Нет, не смерть им, вечную каторгу», – скажут угнанные в Германию, ставшие рабами поляки и сербы.
Тысячи тысяч страшных преступлений свершили фашисты, и одно из самых страшных – это бомбежки с воздуха мирных городов и сел.
Через сто лет немецкий юноша воскликнет: «Как снять с себя позор, мой прадед был фашистским летчиком» (1: 21).
Через сто лет со страхом будут разглядывать историки спокойно и методически расписанные приказы… – В рукописи: Через сто лет со страхом будут разглядывать историки спокойно и методически, по-немецки разумно и аккуратно расписанные приказы… (1: 21).
Звери, сумасшедшие, или делалось это не живыми существами, а расписывалось железными пальцами арифмометров и интеграторов? – Далее в рукописи: «Нет казни, не может быть казни, которая искупила бы хоть тысячную долю вины тех, кто составлял эти приказы, хотя бы десятую долю вины тех, кто эти приказы приводил в действие и выполнял. Товарищи, нет такой казни и не может ее быть!» (1: 21). Этот фрагмент был устранен Гроссманом на втором этапе редактирования.
…робко заблестели круглые оконца на чердаках, янтарно-желтые пятна… – В рукописи: …робко заблестели круглые оконца на чердаках, вдруг забелели, словно снег, кучи песка в детских скверах и садиках, нежно-розовыми стали занавески на окнах родильного дома, янтарно-желтые пятна… (1: 22).
…славный город, заставивший расступиться густые, сырые леса… – В рукописи: …славный город, известный по учебникам истории России и Украины, город, заставивший расступиться густые, сырые леса… (1: 22).
…город, где из столетия в столетие трудились знаменитые медники, краснодеревщики, кожевники, пирожники, портные, маляры, каменщики. – В рукописи: …город, где из столетия в столетие трудились чудесные работники: знаменитые медники, краснодеревщики, кожевники, пирожники, хлебопеки, портные, жестянщики, маляры, каменщики (1: 22).
Сорок двухмоторных бомбардировщиков… – В рукописи также приведены модели самолетов: Сорок двухмоторных бомбардировщиков Ю–88 и Хейнкель–111… (1: 22).
Черно-оливковые фугасные бомбы и серебристые зажигательные в пропорции, установленной для бомбежки городов, были подвешены к плоскостям. – В рукописи: Черно-оливковые фугасные бомбы и серебристые зажигательные в согласии с инструкцией и в пропорции, установленной для бомбежки городов учеными консультантами высшего командования, были подвешены к плоскостям (1:22).
Командир, оберст… – В рукописи: Командиры, подполковники… (1: 22). В машинописи из фонда писателя, вероятно, ошибочно набрано «полковник» вместо «подполковник» (2: 39). В публикациях было исправлено на «оберст», что соответствует чину «полковника», тогда как звание «подполковник» в вермахте соответствовало чину «оберстлейтенант».
Летчики жевали шоколад, покуривали сигареты, писали домой шутливые короткие открытки, – все это были холеные мальчики, с модной стрижкой. – В рукописи: Летный состав жевал шоколад, шутил, покуривал сигареты, писал домой шутливые короткие открытки, – все это были холеные мальчики, с модной стрижкой, способные без страха умереть со стыда, ночью напасть на спавших младенцев, старцев, рожениц и больных (1: 22).
С ноющим звуком шли самолеты. – В рукописи: С ноющим звуком шли самолеты на высоте 3000 метров над землей (1: 22).
Но летчики уже увидели спящий город, освещенный ракетами. – В рукописи: Но летчики уже увидели спящий город, освещенный ракетами, и чувство жадных хищников, учуявших беспомощно лежавшую под ними мирную жизнь, овладело ими. Спортивная страсть заполняла маленькие головы летающих хорьков, их пальцы с маникюренными ногтями холодели от желания нажать кнопки спусковых механизмов… У них не было воображения, у этих зверюшек, они не представляли себе, что собирались творить. Они были истинными сыновьями человека с узким лбом и впалыми висками.
Завыли фугасные бомбы, непередаваемо томительны были эти секунды, когда тонны смерти, отделившись от самолетов, еще не коснулись земли (1: 22–23).
Полуодетые женщины, держа на руках детей, бежали к щелям. – В рукописи: Полуодетые женщины выбегали из домов, держа на руках детей, бежали к щелям. И как-то сразу сидевшим в щелях становилось известно, по городу прокатывалось: «разрушена городская библиотека», «загорелось центральное кино», «попало в гостиницу» (1: 23).
Там уже собрались немногочисленные оставшиеся в доме жильцы. – В рукописи: Там уже собрались немногочисленные оставшиеся в доме жильцы, в большинстве старухи (1: 23).
Старый дом весь скрипел от гула бомбовых разрывов… – В рукописи далее: …белая пыль сыпалась с потолка… (1: 23).
…гибель подобных себе. – В рукописи: …гибель себе подобных. Игнатьев поднялся на второй этаж, разбитое стекло скрипело под его сапогами. Он вошел в комнату.
– Разве забудешь, товарищ комиссар. – В рукописи далее: – Каждый из нас должен решить: умереть, но уничтожить их, – он показал рукой, – всех, начиная от Адольфа Гитлера и кончая вот теми, что кружатся сейчас над нашей головой (1: 24).
Игнатьев поглядел на большую гитару… – В рукописи: Игнатьев по-детски жалобно поглядел на большую гитару… (1: 24).
Город горел. – В рукописи: Город, подожженный тысячами зажигательных бомб, горел (1: 24).
…листва деревьев съеживалась и блекла. – В рукописи: …листва деревьев съеживалась и блекла, словно сразу прошло лето и пришло время смерти (1: 24).
…цеплялся за деревья в лесу. – В рукописи далее: Звезды потонули в дымной мгле, и оттуда сверху слышалось ноющее гудение фашистских машин (1: 25).
…они тушили пожары, засыпали песком зажигательные бомбы, спасали из огня стариков. – В рукописи: …они тушили пожары, засыпали песком авиационные бомбы, спасали из огня не могущих ходить стариков, выносили вещи из горящих квартир, отнимали у огня начинавшие гореть постройки (1: 25).
Богарев сразу почувствовал присутствие этих мужественных людей. – В рукописи: Богарев сразу почувствовал присутствие в общем хаосе этих мужественных людей (1: 25).
Он вбежал по лестнице, пробрался на чердак, в духоте, пахнущей дымной глиной, напоминавшей детство, подошел к мутно светившемуся слуховому окну. – В рукописи: Он вбежал по лестнице, пробрался на чердак, ощупью в духоте, пахнущей глиной и гарью, напоминавшей детство, и мраке подошел к мутно светившемуся розовому слуховому окну и взобрался на крышу (1: 25).
Искры садились на его одежду… – В рукописи: Искры, словно легкие красные мухи, садились на его одежду… (1: 25).
Старуха-еврейка быстро заговорила… – В рукописи: Маленькая горбатая старуха-еврейка бросилась к лежавшему парализованному, плача, целовала его. Она подбежала к Игнатьеву и быстро заговорила… (1: 25).
…вой отделившихся от самолета бомб. – Далее в рукописи: Разрыв фугасной бомбы произошел совсем близко, как раз в тот момент, когда Богарев выходил на улицу. Взрывной волной его бросило на землю, он встал, отряхнулся и громко сказал самому себе: «Цел!» (1: 26). Фрагмент вычеркнут Гроссманом на втором этапе редактирования.
…выносил книги из горевшей городской библиотеки. – В рукописи вместо этого: В последствии он не мог вспомнить, раньше ли они выносили рожениц в больничный сад или до этого вытаскивали книги из горевшей городской библиотеки (1: 26).
В своих мемуарах главный редактор газеты «Красная звезда» Давид Иосифович Ортенберг (1904–1998) пишет: «Когда мы с Гроссманом в течение восемнадцати дней каждый вечер или ночь вычитывали трехколонную верстку глав его повести, печатавшейся в «Красной звезде», он рассказывал мне новые детали тех дней и минут. Хвалил Трояновского. Когда от немецкой бомбы загорелся трехэтажный дом, где они жили, и все выскочили во двор, Гроссман вспомнил, что в комнате на третьем этаже остались его записи. Трояновский кинулся в горящий дом спасать их. Но ничего не сказал мне писатель о том, как он сам бросился спасать Трояновского и тащил его с пылающей лестницы. Это я узнал от Трояновского…» (Ортенберг 1979: 314).
Человек выбежал из дома с криком… – В рукописи: …человек, выбежавший из дома со страшным криком… (1: 26).
…загорелся парфюмерный магазин. – В рукописи: …загорелся склад треста ТЭЖЭ (1: 26).
ТэЖэ – Государственный трест жировой и костеобрабатывающей промышленности (Трест Жиркость), объединял национализированные после революции 1917 года парфюмерные производства.
…держала на руках труп девочки. Раненая лошадь лежала на углу улицы. – В рукописи: …держала на руках исковерканный окровавленный труп девочки, убитой осколком бомбы, протяжно и спокойно напевая сонным голосом колыбельную песню. Раненая лошадь умирала на углу улицы (1:26). Как и в ряде других фрагментов, описывающих ужасы войны, Гроссман, редактируя текст, устраняет или смягчает натуралистичные описания.
И внезапно Богарев подумал, что и он вобрал в себя всю ночную гибель мирного старинного города. – В основе описываемых событий лежат личные впечатления Гроссмана от бомбардировки Гомеля: «Бомбежка Гомеля. Корова, воющие бомбы, пожар, женщины, запах духов – разбомбили аптеку – пересилил на миг гарь. Цвета дыма. Наборщики набирали газету, пользуясь светом горящих зданий. В глазах раненой коровы картина пылающего Гомеля» (Гроссман 1989: 253–254).
Далее в рукописи и с небольшими изменениями во всех машинописях следует один из нескольких фрагментов о жажде ненависти и мести, которые были исключены из послевоенных публикаций, вероятно по желанию самого Гроссмана: «…Пока я живу, пока я дышу, пока мои пальцы имеют силу шевелиться, пока я буду в силах произнести хоть одно слово…» – сказал он себе и медленная суровая мысль, словно торжественная клятва, проходила в его воспаленном мозгу. «Пусть не будет для меня иного дела, как война, пусть все силы души и ума своего я положу, чтобы пробуждать ненависть и жажду мести к самым презренным и жестоким убийцам. О, пусть так будет!» (1: 26–27).
…старух, сидевших на узлах… – В рукописи: …старух, с безразличием сидевших на узлах… (1: 27).
Старика трудно было узнать. Возле него валялись порванные, забрызганные кровью книги, выпавшие из вынесенной им пачки. Он, видимо, в момент разрыва бомбы приподнялся, выглядывая из неглубокой щели. – В рукописи: Старика-инженера трудно было узнать, настолько обезображен был его труп. Возле него валялись порванные, забрызганные кровью книги, выпавшие из вынесенной им пачки. Он, видимо, в момент разрыва бомбы приподнялся, выглядывая из неглубокой щели, вся верхняя часть туловища его была исковеркана, череп разбит, грудная клетка разможжена (1: 27). Слова «настолько обезображен был его труп» были вычеркнуты Гроссманом в рукописи, тогда как слова «вся верхняя часть туловища его была исковеркана, череп разбит, грудная клетка разможжена» удалены на втором этапе редактирования.
«Летописи. Тацит»… – «Летопись», или «Анналы» (оригинальное название «От кончины божественного Августа», лат. «Ab excessu divi Augusti»), – последнее и самое крупное сочинение древнеримского историка Публия Корнелия Тацита, описывающее события с 14 до 68 года н. э. Книга Тацита, прочитанная Василием Гроссманом в 1938 году, поразила его и натолкнула на философские размышления о ходе истории, природе добра и зла, эволюции и др., которые он зафиксировал в своем читательском дневнике «Немногие записи», сохранившемся в семейном архиве. Среди прочего Гроссман записал следующее: «В историческом чтении люди находят черты сходства своего времени и далеких эпох, испытывают наслаждение и радость. 〈…〉 Равные причины порождают равные следствия, ибо люди те же, равные в них количества добра и зла, ума и верности, они не становятся с веками и тысячелетиями хуже или лучше. Человек завершенный и несовершенный. Историческое чтение не вызывает ужаса и радости. Я не говорю: люди были страшны, они стали хороши. Люди те же… Их предрассудки различны, но разум их и душа неизменны, они были такими, такими, верно, и будут до конца человечества».
Смуглая кожа ее скрывала бледность… – В рукописи: Смуглая кожа ее скрывала мертвую бледность… (1: 27).
Подошедший возчик взял девушку за ноги и сказал… – В рукописи: Подошедший возчик, видимо уже привыкший к мертвецам, грубо взял девушку за ноги и сердито крикнул сказал… (1: 27).
…произнесла негромко: «Счастливая». – В рукописи и с небольшими изменениями во всех машинописях далее: Богарев оглядел красноармейцев, рабочих, женщин и громко сказал:
– Гражданка, время пришло грозное. Не рабское уныние, ненависть нам нужна. Все должны ненавидеть, дети, старики, женщины. Иначе мы не победим (1: 28).
Этот фрагмент был опущен в послевоенных публикациях, вероятно по воле самого Гроссмана.
Вскоре Богарев вышел из квартиры убитого юриста. – В рукописи: Вскоре Богарев вышел из опустевшей квартиры убитого инженера юриста (1: 28).
В штабе собрался командный состав. Командир полка, Герой Советского Союза майор Мерцалов, участник финской войны, сидел за картой с начальником штаба Кудаковым, мужчиной лет сорока, лысым, медленным в движениях и речи. – Вместо этого абзаца в рукописи и с небольшими изменениями во всех машинописях:
Полк не был на хорошем счету у командования дивизии. Кадровых бойцов и командиров в нем было не много. «Состав, как говорится, переменный», – сказал Богареву командир полка. Народ был главным образом тридцати-тридцатипятилетний, из колхозников. Начальник штаба полка Кудаков, лысый, тощий мужчина лет 45–48, медленный и очень уверенный в себе, до войны был преподавателем тактики в одном из пехотных училищ, работал по линии Осоавиахима. Командир полка герой Советского Союза майор Мерцалов служил в кадрах, участвовал в финской войне. Заместитель начальника штаба молодой, красивый старший лейтенант Кубиков в вечер приезда комиссара получил выговор за то, что без разрешения командира поехал на полевую почтовую станцию в штаб Армии узнать, нет ли для командиров писем (1: 29).
В неоконченной машинописи из фонда «Знамени» после слов «…участвовал в финской войне» на полях сделана вставка рукой Гроссмана, которая затем была вычеркнута синим карандашом: «Он любил говорить: „Что учить ученого, я на финской войне все видел, при пятидесяти градусах мороза воевал“» (3: 50).
…капитан Бабаджаньян… – В различных архивных источниках, в том числе в пределах одной рукописи или машинописи, Гроссман непоследовательно передает фамилию этого героя как «Бабаджаньян» или «Бабаджанян» (например, см.: 1: 30). Прототипом этого героя стал Амазасп Хачатурович Бабаджанян (1906–1977). В августе 1941 года он командовал стрелковым полком, затем принимал участие в Смоленском сражении, Ельнинской наступательной операции и Курской битве, а к 1945 году стал командиром танкового корпуса, участвовавшего в Берлинской операции. В 1975 году он стал Главным маршалом советских танковых войск.
Друг писателя Семен Липкин упоминает, что после войны Гроссман поддерживал связь с Бабаджаняном и был глубоко огорчен, когда узнал о его участии в подавлении Венгерского восстания 1956 года (Липкин 1990: 20). Подробнее о Гроссмане и Амазаспе Бабаджаняне см. Предисловие, с. 15–18.
Богарев просидел все заседание молча. – В рукописи перед этим предложением есть еще одно: Штаб полка помещался в избе на лесной опушке рядом с проселочной дорогой (1: 29).
…желая прийти в себя. – В рукописи далее: Но он внимательно наблюдал и слушал. Он очень доверял первому впечатлению, но одновременно боялся навязчивости этого первого впечатления. «Скорлупа – большой главный враг мысли», – часто говорил он себе и насильно заставлял себя отказываться от предвзятых и уже установившихся взглядов (1: 29).
…перестали его замечать. – Далее в рукописи и с незначительными изменениями во всех машинописях следует фрагмент:
– Маловато вы обсуждаете приказ, – вдруг сказал Богарев, наклонившись к уху Мерцалова.
После подробного разговора о приказе, завязалась общая беседа.
– Приказ ударить, значит ударим, разговаривать много за картой я не люблю, – сказал Мерцалов, – действовать в бою, вот это дело. Там все ясно (1: 29–30).
Честное слово, мне нравится! – Далее в рукописи: – Он говорил с акцентом (1: 30).
– Ну, само собой, это ведь оговорено уставом, – проговорил Кудаков. Подполковник сказал…
В рукописи этот фрагмент изначально выглядел иначе:
– Ну, само собой, это ведь оговорено уставом, – проговорил Кудаков. – Неужели вы думаете, что мне в голову когда-либо придет действовать не в соответствии с уставом.
Богарев заметил, что начальник штаба уже во второй раз говорил об уставах.
Когда веснушчатый разведчик Козлов предложил зайти к немцам в тыл с батареей полковых пушек и открыть стрельбу прямой наводкой, начальник штаба резко сказал ему:
– Чепуху вы говорите, противоречащую уставам. Нигде такие вещи не значатся.
Подполковник важно сказал… (1: 30).
Хотя описание заседания штаба полка была отредактировано и сокращено Гроссманом, в советских изданиях оно публиковалось с другими дополнительными купюрами. Вероятно, критика командиров за их чрезмерную озабоченность бюрократическими правилами была нежелательной.
– Да, организация есть, есть, – сказал командир полка. – Далее в рукописи фрагмент, который также присутствует и во всех машинописях:
– Вы меня извините, но, по-моему, создать такую армию, с такими изумительными новыми видами оружия, с такой стратегией и с такой тактикой…
– Гениально? – вдруг громко и сердито спросил Богарев (1: 30).
– Вы меня простите, товарищ комиссар, но я человек фронтовой, привык говорить, что думаю! – Далее в рукописи фрагмент, который также присутствует и во всех машинописях:
Потом, снова простите меня, но я, пожалуй, единственный из всех здесь присутствующих воюю с первого дня, начал от Бреста, ну и наконец в третий раз простите меня, победить такую армию… – Он развел руками (1: 31).
Есть в том необходимость. – В рукописи и машинописях предложение имеет продолжение: Есть в том необходимость, в связи с завтрашней операцией особенно. Поэтому извольте меня слушать внимательно (1: 31).
…бред, осмеянный Чернышевским и Энгельсом. – В рукописи и машинописях далее: Энгельс полвека назад от слова до слова в одной статье привел всю идеологию германского нацизма и расизма и сказал: «Пусть извинит меня читатель, что я описываю всю эту белиберду, делаю это на тот случай, если кто-нибудь вновь вытащит ее на свет божий». Так и случилось (1: 31).
Все взято напрокат. – В рукописи далее: Даже гнусный антисемитизм рожден пруссачеством и русским самодержавием. Вот это должно быть во всех нас – глубочайшее презрение к безмерной творческой убогости фашизма. Они муравьи, а не люди (1: 31). Гроссман вычеркнул первое предложение в этом фрагменте. Без сомнения, он понимал, что генезис антисемитизма гораздо сложнее. Свои представления об этом он подробно изложил в очерке «Украина без евреев» (1943), который был полностью опубликован только в 1990 году (Гроссман 1990). Возможно, он также осознавал, что сравнение России и Германии было нежелательным. Вероятно, это первое место в работах Гроссмана, где он проводит подобную параллель в отношении антисемитизма.
…от верху и донизу, вся страна. – Далее в рукописи и в машинописях: А вы тут разводите собачий бред, мистическое восхваление, да еще хотите, чтобы я вас прощал (1: 31).
…запрещаю вам произносить слова… – В рукописи: …запрещаю вам произносить гнилые, жалкие слова… (1: 31).
…постучал ладонью по столу. – В рукописи далее: – Вообще бы неплохо, – сказал начальник штаба, – но тогда в соответствии с правилами следует изменить движение пехоты, кое-что и здесь (1: 32).
Согласен, бить так бить! – В рукописи: Согласен, и ничего изменять не будем, бить так бить! (1: 32).
Они вместе склонились над картой. – В рукописи далее фрагмент, вычеркнутый Гроссманом:
– Пошли, Вася, а шахматы постоят, – сказал командир дивизиона.
– Сейчас пришел дед один из деревни, он был в плену в пятнадцатом году у немцев и понимает по-немецки, передал разговор офицеров, завтра в восемь утра приказано выступать, – сказал Мерцалов (1: 33).
Трое бойцов, сталкиваясь ложками, черпали суп и неторопливо разговаривали между собой. – Солдатам, особенно в первые месяцы войны, часто не хватало котелков, и ими приходилось делиться.
– Животные и растения борются за существование, а немец вот борется за господство. – Данная фраза – один из ярких примеров цензурного вмешательства. В рукописи она выглядит иначе: Животные и растения борются за существование, а люди вот борются за господство (1: 35). В неоконченной машинописи из фонда «Знамени» «люди» было исправлено редактором на «немец», именно в таком виде эта фраза публиковалась в дальнейшем. При публикации в «Красной звезде» она была опущена вовсе. При этом Гроссман точно цитирует слова, услышанные им от реального солдата в августе–сентябре 1941 года, которые он записал в одну из своих военных записных книжек (Гроссман 1989: 254). Очевидно, они произвели глубокое впечатление на Гроссмана: он вновь приводит их в «Жизни и судьбе», в трактате Иконникова о «бессмысленной доброте».
– Ну ясно, человек хороший. – В рукописи: – Ну ясно, человек хороший: всегда сам впереди (1: 35).
Ну а работа – в деревне тоже работал. – Давид Ортенберг вспоминал: «Как-то рассказал писатель мне о своей встрече с одним пожилым человеком, сержантом из пехоты, в мирное время плотником, уже немало испытавшим на войне. Разговор с сержантом шел о храбрости и трусости. Гроссман спросил его: как, мол, нелегко на войне? Не страшно? Тот ответил: «А что – страшно? Работа. Мы и дома работали. И здесь работаем…»
Эти слова надолго остались в памяти писателя. Он и сам рассматривал свой писательский долг как непрерывный труд во имя борьбы с немецко-фашистскими захватчиками» (Ортенберг 1979: 315).
Вскоре батальон выступил. – В рукописи далее: Было около одиннадцати часов (1: 36).
Шли узкой просекой, прорубленной среди дубового леса. – В рукописи предложение имеет продолжение: …звезды длинной лентой мерцали над головой, стволы деревьев, казалось, стояли впритир один к другому, и не то что человеку, мыши бы не пробраться среди них (1: 36).
…чем голубоватые столбы прожекторов, качавшихся на небе… – В рукописи: …столбы прожекторов, шарахающие по звездному небу… (1: 36).
…старым бабкам, рассказывавшим детям сказки о петушке – золотом гребешке, он вешал деревенских бондарей… – В рукописи: …старым бабкам, рассказывавшим детям сказки о петушке – золотом гребешке, он срывал холщовые рубахи с тела женщин, кормивших грудью детей, он вешал на милых деревенских деревьях деревенских бондарей… (1:36). Упоминания о насилии над женщинами на оккупированных территориях, вероятно, были нежелательны. Здесь и в нескольких других эпизодах они были устранены либо самим Гроссманом, либо редактором.
Такого не было никогда на советской земле. – В рукописи и машинописях: Такого не было никогда на русской земле (1: 36).
И добрый, тихий человек. – В рукописи и машинописях: И добрый, светлый человек (1: 36).
…ударил вблизи сарая, где лежали немецкие пехотинцы и танкисты, красноармеец, фамилии которого никто не запомнил, пробрался через проволочное заграждение… – В рукописи: …ударил вблизи сарая, где спали немецкие пехотинцы и танкисты, первая рота батальона Бабаджаньяна переправилась через небольшое болотце и залегла в роще, подходившей почти к самой западной окраине села. Один красноармеец пробрался через проволочное заграждение… (1: 37). Этот эпизод был отредактирован самим Гроссманом, в машинописи из фонда «Знамени» Гроссман также вписал «фамилии которого никто не запомнил» (3: 64).
Когда часовой дал очередь из автомата, красноармеец уже находился в нескольких метрах от сложенного сена, успел бросить бутылку горючей жидкости в один из стогов и упал мертвым. – Изначально в рукописи поджог был описан следующим образом:
Когда часовой дал очередь из автомата, красноармеец уже находился в пятнадцати метрах от сложенного сена. Одна из пуль попала ему в левую руку, но красноармеец успел бросить бутылку горючей жидкости в самый большой из стогов. Он кинулся бежать, часовой, громко крича, погнался за ним, стреляя на ходу из автомата. Навстречу красноармейцу бежали часовые, стоявшие у танков. Красноармеец вдруг остановился весело и громко закричал очень бранные русские слова и кинул гранату, шарахнулся в поросший высоким пыльным бурьяном придорожный овраг, откуда перебрался в сад. Немцы сразу потеряли его, они лишь слышали, как шумела листва низеньких густых яблонь, меж которых бежал красноармеец, и стреляли наугад, по звуку. Этот дерзкий смелый поступок красноармейца главным образом в большой степени помог успеху ночного боя (1: 37).
Наиболее радикально описание было сокращено синим карандашом в неоконченной машинописи из фонда «Знамени», причем слова «и упал мертвым» вписаны рукой Гроссмана (3: 64). Вероятно, данная правка была внесена по воле автора.
Артиллеристы видели, как из длинного сарая-казармы выбегали немецкие солдаты. – В рукописи: Артиллеристы видели, как из длинного сарая-казармы выбегали полуодетые люди немецкие солдаты, с криком, как бескрылые птицы, бегали по площади (1: 37).
…над автоцистернами с горючим. – В рукописи далее: Толпа, бежавшая к площади, сталкивалась на узкой деревенской улице с другой такой же панической толпой, спешившей массой солдат, спешивших покинуть площадь (1: 38).
…щупал еще не остывший мертвый металл. – В рукописи и всех машинописях далее: «Как это утро не похоже на вчерашнее, – думал он, – нет счастья большего, чем победа в бою» (1: 38).
…трагедию миллионов людей… – В рукописи: …подавленность, страшную трагедию миллионов людей… (1: 38). Слово «подавленность» было вычеркнуто Гроссманом из рукописи, «страшную» удалено на следующем этапе редактирования.
…он видел своими глазами, как немцы бежали во все стороны… – В рукописи: …он видел своими глазами, как немцы, полуодетые, словно обезумевшее, напуганное стадо, бежали с криком во все стороны… (1: 38). В машинописи из личного фонда писателя осталось: …он видел своими глазами, как немцы, полуодетые, словно стадо, бежали во все стороны… (4: 63–64).
…не давать немецким частям пробиться к шоссейной дороге в тыл отходящей армии. Он знал, что полку предстоит нелегкая судьба. – В рукописи: …не давать сколько хватит сил немецким частям пробиться к шоссейной дороге в тыл отходящей армии, держать большак и тогда, когда пути отхода для полка будут перерезаны. Он знал, что полку предстоит жестокая нелегкая судьба (1: 38).
Они появились внезапно из-за леса. – В рукописи: Они появились внезапно из-за леса, семнадцать черных пикировщиков Ю–87 (1: 39). Упоминание о количестве и модели самолетов, как и в других эпизодах, было вычеркнуто Гроссманом.
Юнкерс «Ю–87» (Junkers Ju–87) – пикирующий одномоторный двухместный бомбардировщик и штурмовик. Особенно активно использовался в 1939–1942 годах для авиационной поддержки немецких войск и был олицетворением военной мощи Германии и символом немецких побед в первые годы Второй мировой войны.
Один из лежащих на земле бойцов приподнялся… – В рукописи: Неожиданно один из лежащих на земле бойцов приподнялся… (1: 38).
…да разбитый станковый пулемет… – Далее в рукописи две фразы Мерцалова и Мышанского, которые были вычеркнуты Гроссманом:
– Да, да, конечно, – сказал Мерцалов, – но это хорошее напоминание. Мы так обрадовались, когда заняли совхоз, и решили, должно быть, что больше немцев нет, разбиты. Надо готовить оборону.
Мышанский сказал начальнику штаба:
– Но какая чертова сила подвижности, ведь судя по маркам и количеству самолетов, это армейская авиация и буквально через полчаса после занятия нами совхоза уже приведена в действие, повисла над полем боя (1: 39–40).
«…то драгоценное настроение исчезло». – В рукописи далее следует фрагмент, первую часть которого Гроссман вычеркнул: «…то драгоценное настроение снова исчезло».
Начальник штаба обратился к командиру полка:
– Я полагаю, что наиболее разумным будет перенести штаб подальше от большака, вот в этот лес. Задачу свою мы выполнили, а немец нам покою здесь не даст. А здесь оставим Бабаджаньяна.
– Нет, большак надо держать, – сказал Мерцалов.
«Вот еще один результат этой безрезультатной бомбежки», – подумал Богарев.
– Товарищи, – проговорил Богарев, – если немец нам тут не даст покою, тем лучше, значит и мы его беспокоим, задача проста и сурова – не дать фашистам прорваться к шоссе. Этой задаче мы подчиняем все – других задач в жизни у нас больше нет.
– Верно, товарищ Богарев, – весело сказал Мерцалов, – мы с вами повоюем, ей-богу, мы вдвоем хорошо повоюем (1: 40).
И тысячи таких белых украинских хат… – В рукописи и машинописях: И тысячи тысяч таких белых украинских хат… (1: 40).
…сказал старик и заплакал. – В рукописи: …сказал старик и заплакал скрипучим, мужичьим плачем, который словно шел от самых натруженных старческих костей (1: 42).
…венчаться в церковь. – Далее в рукописи два предложения, вычеркнутые Гроссманом: По этой улице провожала она на войну четырех своих сыновей и на этой улице в прошлом году торжественно, гордясь, встречала она одного из них, нашелся. Трое сыновей не вернулись к ней с войны (1: 43).
…говорили о том, что красных войск нет до самой реки и что старик Котенко, уехавший во время коллективизации в Донбасс, а затем вновь вернувшийся, велел своей старухе мазать белой крейдой хату, как перед Пасхой. И вдовая бабка Гуленьская стояла у колодца… – В рукописи этот эпизод выглядел иначе: … говорили о том, что немцы перешли реку, что красных войск нет по пути к деревне до самой реки и что скоро придет «герман». И бабы рассказывали друг другу, что старик Катенко, уехавший во время коллективизации в Донбасс, а затем вновь вернувшийся, велел своей старухе мазать белой крейдой хату, как перед Пасхой, и советовал всем побольше вешать в хатах образов. И вдовая бабка Гуленьская, чей муж при старом режиме держал корчму, стояла у колодца… (1: 43).
В рукописи и машинописях зафиксировано два типа написания фамилии героя: «Котенко» и «Катенко».
И слухи, темные, нечистые, пошли по деревне. – В рукописи: И слухи, темные, нечистые, страшные, пошли по деревне (1: 43).
Старики, выйдя на улицу, смотрели в сторону… – В рукописи: Старики, выйдя на улицу, со страхом смотрели в сторону… (1: 43).
Запад был ясен и тих. – В рукописи: Запад был беспечно ясен и тих. А бледные бабы плакали от надвигавшегося ужаса, страха (1: 43).
…взаймы месяц тому назад. – В рукописи далее следовал фрагмент, вычеркнутый Гроссманом: Грищенко был молодой парень, друживший в детстве когда-то с Ванькой, сыном Котенко. Ванька Котенко уже пятнадцать лет тому назад уехал из деревни и служил в Старо-Константинове на сахарном заводе старшим счетоводом (1: 43).
…сказал Грищенко и зло поглядел… – В рукописи: …сказал Грищенко и, прищурившись, зло поглядел… (1: 43).
…и обратился он к Грищенко на «ты». – В рукописи: …и обратился он к Грищенко на «ты», как делал это в давние, очень давние годы, когда парнишкой Грищенко работал у него батраком (1: 43–44).
…у богатого кулака-эстонца. Навсегда вошли ему в сердце… – В рукописи: …у богатого кулака-эстонца. Воображение его поразило образцовое хозяйство кулачника. Словно поэма, навек прозвучавшая для него, вошли ему в сердце…
Двое из его сыновей ушли в Красную армию и погибли на фронтах Гражданской войны. Котенко не позволил жене повесить их фотографии на стену. – В рукописи далее: Младший Ванька не захотел жить с отцом и шестнадцатилетним мальчишкой ушел из дому. А Котенко ждал, ждал, ждал (1: 44).
Ее возили в город… – В рукописи: Ее возили на автомобиле в город… (1: 45).
…говорило ее лицо. И ненависть… – В рукописи: …говорило ее лицо, – «видишь, обо мне пишут в газете «семидесятилетняя знатная бригадирша, мать корпусного комиссара», не так ты жил старик, не того хотел в жизни, не понял мужицкого счастья». И ужас, ненависть… (1: 45).
– Успеем, Ленечка, – ответила Мария Тимофеевна. – В рукописи далее две фразы, вычеркнутые Гроссманом:
– А Костька Хоменко ездил днем верхом до самой реки и говорит, мотоциклиста немецкого видел.
– Врет он (1: 45).
Он умный, знаешь, какой умный. – В рукописи далее фраза, вычеркнутая Гроссманом: И дедушка твой с японцами воевал и с немцами (1: 46).
…есть хлеб из своей пшеницы? Мысли путались в ее голове. – В рукописи: …есть хлеб из своей пшеницы? Три сына погибли, воюя за эту мужицкую пшеницу. Мысли путались в ее голове. Да, видно, заболела она, никогда не было такой слабости (1: 46).
Руки точно сейчас почувствовали ту великую работу… – В рукописи и машинописях: Руки точно сейчас только почувствовали… (1: 46).
Она плакала, и слезы текли по щекам… – В рукописи: Она лежала на печи, и слезы текли по щекам… (1: 47).
В этот ее последний вечер словно исчезло время… – В рукописи и машинописях: В этот горький последний вечер ее жизни словно исчезло время… (1: 47).
Слышались выстрелы… – В рукописи: Слышались выстрелы, частые, рокочущие, беспорядочные… (1: 47).
…с совершенными радиопередатчиками… – В рукописи и машинописях: …с совершенными многоцилиндровыми моторами, с компактными, великолепными радиопередатчиками… (1: 47).
Она помогла внуку одеться. – В рукописи и с небольшими изменениями во всех машинописях далее следует фрагмент: Слабость исчезла, спокойны были ее глаза, губы сжаты. Она поняла, то была ее смерть, и она знала, чувствовала великую силу встретить свою смерть достойно. Мысли не путались у нее больше, шли плавно, голова работала спокойно и ясно. Она не дала внуку матросскую курточку, а надела на него старый, рваный ватник, в котором ходила на работу (1: 47).
Мария Тимофеевна встретила немцев на пороге хаты. – Когда немецкие солдаты приходят в дом Чередниченко в сопровождении Котенко, они руководствуются «Директивой об обращении с политическими комиссарами», изданной верховным командованием вермахта 6 июня 1941 года перед началом операции «Барбаросса». Согласно приказу, советские комиссары, подобно евреям, должны быть отделены от остальных военнопленных, а после прохождения «селекции» немедленно уничтожены. В первый год войны немецкие солдаты и командиры вели настоящую охоту на советских комиссаров, подавая статистические сведения об убитых начальству.
Она увидела, что за спиной у них стоит старик Котенко. – В рукописи данное предложение имеет продолжение: …седая борода его в пламени горящего пожара казалась вымытой в крови (1: 48).
…искали в лице ее растерянности, страха. – В рукописи: …искали в лице ее растерянности, страха, мольбы о пощаде (1: 48).
…посмотрел на портрет Ленина… – В рукописи: …посмотрел на портрет Ленина, на фотографии седого военного с двумя орденами, с тремя ромбиками на петлицах… (1: 48).
Их не интересовала, не трогала, не волновала великая беда семидесятилетней женщины, готовой принять смерть. – В рукописи Гроссман вычеркнул окончание этого предложения: …матери известного русского военного, их не интересовало ничто живое в этой деревне (1: 48).
…им хотелось есть и пить. – В рукописи далее предложение, вычеркнутое Гроссманом: Они не видели трагической красоты седой женщины, стоявшей на пороге своего родного дома, женщины, родившей человека (1: 48).
Нет и не было на земле ничего страшней, чем такое равнодушие к людям. Немцы двигались вперед… – В рукописи: Нет и не было на земле ничего страшней, чем такое равнодушие к людям. Это готовящееся убийство, рожденное не военной страстью, не ненавистью, не презрением это убийство готовилось, рождалось бухгалтерским пафосом немецких заводчиков и экономистов… Нет и не было на свете убийств страшней, чем эти статистические, предусмотренные планом истребления людей людьми. Они двигались вперед… (1: 49).
– Где сын комиссара? – спросил немец.
– А ты с дитьмы тоже воюешь, гад? – спросила Мария Тимофеевна.
В рукописи:
– Где сын комиссара? – спросил, старательно ворочая буквы, немец.
– А ты с дитьмы тоже воюешь, гад? – спросила Мария Тимофеевна и, подняв для удара руку, шагнула и ударила его по лицу (1: 49).
Сергей Иванович, придвигая гостям тарелки, говорил… – В рукописи: Сергей Иванович поглядывал на жену, надевшую по его приказу коричневое суконное платье, пролежавшее рядом с его пиджаком в сундуке больше двадцати лет, придвигал гостям тарелки, говорил… (1: 49).
– Не можу я спать, – ответила жена. – В рукописи:
– Не можу я спать, – сказала жена и спросила, ты бачив як той мордатый мед с маслов ив?.
– Дура, – сердито сказал Котенко (1: 50).
Бабы и дети, с красными от дыма глазами… – В рукописи: Бабы и дети, с красными от слез и дыма глазами… (1: 51).
…глядя на этот танец. – В рукописи и машинописях далее: Оба рыжих были сильно пьяны. Анна Петровна стояла, опустив глаза, и дрожащими пальцами оправляла свою старенькую кофточку, лицо ее сделалось совершенно белым (1: 51).
…тело молодого пчеловода, лежащее под ясенем. – В рукописи: …тело молодого ученого пчеловода, лежащее под ясенем, приехавшего в мае месяце из Киева наладить пчеловодство в колхозе (1: 52).
…заглушало все звуки: гудки подъезжавших все новых и новых машин, гудение моторов, крик, протяжное мычанье коров, птичий гомон. – В рукописи: …заглушало все звуки: и гудки подъезжавших все новых и новых машин, гудение моторов, девичий крик, и бабий плач, несущийся со стороны мельницы, где жили красавицы-дочки умершего на прошлой неделе колхозного мельника, и истошное протяжное мычанье коров, и птичий гомон (1: 52).
Бабы, видя его, шарахались в сторону, мужчины смотрели на него слепыми, невидящими глазами… – В рукописи: Бабы, видя его, шарахались в сторону, дети забегали в дворы, прятались в густой траве у заборов, мужчины смотрели на него слепыми, невидящими глазами, проходили мимо, не отвечая на его вопросы… (1: 52).
C. 112. Перед ним мелькнул кулак-эстонец в красном, обшитом мехом полушубке, зачавкал сочно, весело, громко… – В рукописи: Перед ним мелькнул кулак-эстонец в красном, обшитом мехом полушубке, быстро-быстро заговорил по-немецки, зачавкал сочно, весело, громко… (1: 53).
…сняв со штанов тонкий, крепкий ремешок, стал тут же, в темноте сеней, ладить петлю, крепить ее к крюку, вбитому над кадушкой. – В записных книжках Гроссмана есть краткое упоминание о прототипе Котенко: «Старик ждал немцев. Накрыл стол скатертью, поставил угощение. Пришли немцы и все разграбили. Старик повесился» (Гроссман 1989: 311).
Ночью на командном пункте полка Мерцалов и Богарев ужинали. – В рукописи и с небольшими изменениями в машинописях вместо этого предложения:
Ночью на командном пункте полка сидели Мерцалов и Богарев. Капе было устроено на склоне холма. Бревна в три наката прикрывали его сверху. Вдоль земляных стен были устроены нары, на них, похрапывая, спал начальник штаба. Вход прикрывала дверь, сколоченная из толстых сосновых досок. На столе лежала карта, освещенная двумя свечами, ручная граната, несколько черных длинных обойм от немецкого автомата. Мерцалов и Богарев ужинали (1: 54).
Капе (КП) – командный пункт.
Прожил с человеком сутки, и уж кажется, все знаешь о нем 〈…〉 и куда эвакуирована его жена, а подчас узнаешь такое… – В рукописи: …и куда эвакуирована его жена, и все свойства характера, эгоист ли он, храбр ли, правдив ли, а подчас узнаешь и такое… (1: 54).
Как почему? – В рукописи вместо этого: Ну вот, Кочетков запоздал, из-за этого… (1: 55). На втором этапе редактирования это предложение было заменено вопросом: «Как почему?»
…не получила новой задачи. – В рукописи далее предложение, вычеркнутое Гроссманом: Вот и напугалась (1: 55).
…но плохо командуете полком. – В рукописи далее: Происходит это исключительно по недостатку опыта и непониманию большой и ответственной задачи, стоящей перед командиром части (1: 56).
…надо знать высшую математику. – В рукописи и машинописях далее:
Он посмотрел на Мерцалова и сказал:
– Будет, все будет хорошо, уверяю вас, мой друг. Вы станете великолепным командиром, грозой фашистов (1: 56).
Я Героя Советского Союза получил, у меня четыре ранения в грудь… – В рукописи и машинописях далее: Я Героя Советского Союза получил, за белофиннов получил, у меня четыре ранения в грудь… (1: 56).
Под конец разговора связь порвалась окончательно. – В рукописи и машинописях предложение имеет продолжение: …очевидно, дело не обошлось без немецких ножниц (1: 57).
…обстановка на участке дивизии в последние часы резко ухудшилась. – В рукописи и машинописях: …обстановка на участке дивизии в последние часы сложилась напряженная (1: 57).
…воспользовавшись тем, что болото восточнее большого лиственного леса высохло за жаркие и сухие дни августа. – В рукописи: …воспользовавшись тем, что обычно непроходимое болото восточнее большого лиственного леса высохло за жаркие и сухие недели августа и начала сентября (1: 57).
…в небе, на земле, на воде. – В рукописи далее: Но больше всего было ее в людских сердцах (1: 58).
…смотрели пытливо, ожидая недоброй вести… – В рукописи: …смотрели пытливо, тревожно, ожидая недоброй вести… (1: 58).
…ответственность за тысячи людей, за пушки, за землю лежала на нем. Он не томился этой ответственностью. Сколько драгоценных свойств человеческого духа зреют, крепнут за одну такую ночь в душе человека. – В рукописи и машинописях: … ответственность за тысячи людей, за драгоценные пушки, за бесценную русскую землю лежала на нем. Он не томился этой ответственностью. Он радовался и гордился ей. Богареву представлялось, сколько драгоценных свойств человеческого духа зреют, крепнут за одну такую ночь в душе такого человека, командира полка (1: 58).
…умудряющей тяжелой ответственности. – В рукописи далее: «Нет учителей больших мудростью и жестокостью, чем эти приходящие в роковые ночи борьбы за свободу и жизнь народа перед лицом смерти и рабства» (1: 58).
– Ну вот, – Мерцалов посмотрел на небо, – ракета зеленая. С батальоном я останусь… Вот еще ракету запустили. – В рукописи эта фраза выглядит иначе:
– Ну вот, – Мерцалов посмотрел на небо, – ракета зеленая… Можете меня снова осудить, товарищ комиссар, но с батальоном я останусь… Вот еще ракету запустили. Умереть просто, по-русски, это я умею, товарищ комиссар (1: 59).
…он чувствовал, что тот помнит тяжелый разговор за чаепитием. – В рукописи и машинописях: …он чувствовал, что тот все еще сильно обижен, помнит тяжелый разговор за чаепитием (1: 59).
…нельзя нарушать тишину тайного ночного движения. – В рукописи: …нельзя нарушать тревожную тишину тайного ночного отступления движения (1: 59).
Они выбирали танкоопасные направления и, пытаясь угадать внезапности надвигавшегося боя, устанавливали орудия, прокладывали ходы сообщения, указывали места для рытья окопов. В их налаженном хозяйстве имелись запасы бутылок с горючей жидкостью и тяжелые, как утюги, противотанковые гранаты. Богарев познакомил их с предстоящей задачей. – В рукописи этот эпизод выглядит иначе:
Богарева радовала военная мудрость опытность этих двух молодых людей. С остроумием, учитывая все мыслимые детали и тяжести надвигавшегося сражения, устанавливали они орудия, маскировали в блиндажах боеприпасы, организовывали ходы сообщения, указывали места для рытья окопов в танкоопасных направлениях. В их налаженном хозяйстве имелись запасы бутылок с горючей жидкостью и тяжелые, как утюги, противотанковые гранаты и противотанковые пулеметы. Богарев познакомил их с предстоящей задачей. Они оба были очень молоды, но воевали с первого дня войны (1: 60).
…об особенностях германской артиллерии. – В рукописи далее: …о мотоциклистах, вооруженных пулеметами (1: 60).
– Ну, и как воевали? – спросил Богарев. – В рукописи вместо этого: – Много покрошили немцев? – спросил Богарев (1: 60).
…израсходовал тысячу триста восемьдесят снарядов. – Далее следовал еще один абзац: Двадцать четвертого вели сосредоточенный огонь по Ногачув и Коханувка. Уничтожили три артиллерийских батареи, батальон танков, полк пехоты, две стопятимиллиметровые батареи (1: 60). Этот фрагмент был вычеркнут на втором этапе редактирования.
В данном эпизоде Гроссман использует сведения из «Дневника полка» 7-го гвардейского гаубичного полка РГК, которые он записал в одном из своих военных блокнотов: «23 июня 1941 года в 8 часов утра полк получил приказ выступить на защиту Родины, и в 15.00 первый дивизион капитана Черняка дал мощный артиллерийский залп по врагу. 12 мощных 152-мм гаубиц каждую минуту выбрасывали на фашистские головы полторы тонны металла. Так началась боевая история гаубичного полка.
24 июня 1941 года полк уничтожил 2 артиллерийские батареи, 3 минометные батареи и более полка пехоты. Фашисты отступили на 18 километров. В этот день полк израсходовал 1380 снарядов.
25 июня 1941 года полк вел СО (сосредоточенный огонь) по Нагачуеву и Коханувке. Уничтожено: три артиллерийские батареи, полк пехоты, две 105-мм батареи и восемь танков» (Гроссман 1989: 330–331).
…на впалые смуглые щеки командира батальона. – Далее в рукописи и с небольшими изменениями в машинописях следует большой фрагмент:
«Если мне суждено умереть, – подумал Богарев, – то, право же, лучше, благородней товарищей для грозного последнего дня не найти». Ему вспомнился веселый красавец Игнатьев. «Вот и этот с нами остался. – И он с тревогой подумал: – Эх, мало я с красноармейцами беседую, за книгами просидел десять лет. Есть ли у меня с Игнатьевым кровная, душевная связь?» Он понял, слушая Бабаджаньяна, что спрашивать больше не о чем, все нужное сделано.
– КП у нас будет общий, – сказал он, – и у артиллеристов, и у вас, и у меня мой. Удобней будет быстро координировать действия.
– Молниеносно, товарищ комиссар, – сказал без обычной улыбки Бабаджаньян, произнося вместо «о» протяжное «а» (1: 61).
– А понять это можно – отечественная война! – Далее в рукописи: Семья тут, как в других войнах, не мешает, а помогает воевать. Детей своих защищаем! (1: 61).
…промчались, обгоняя танки, мотоциклисты. – Далее в рукописи: Они неслись со скоростью не меньше семидесяти километров в час (1: 62).
…стараясь оторваться от мотоциклов. – В рукописи предложение имеет продолжение: …стараясь оторваться от мотоциклов, легкие пулеметы, закрепленные на них, шевелили своими черными тонкими рыльцами (1: 62).
В высоте, тонко свистя, прошли «Мессершмитты–109». – В рукописи предложение имеет продолжение: …с черными крестами на крыльях и со свастикой на хвостах (1: 62).
…с несжатой пшеницей. – Далее в рукописи и машинописях: Когда они проходили над коноплей, немец в берете помахивал рукой, и посвистывающие мессеры покачиванием приветствовали его (1: 62).
…и казалось, земля горит… – В рукописи и машинописях: …и казалось, русская земля горит… (1: 62).
…поднялись на вершину холма. – В рукописи: …поднялись на вершину холма, где находился передовой наблюдательный пункт (1: 63).
…среди коротких, робких стрекотаний кузнечиков. – В рукописи и машинописях: …среди коротких, робких стрекотаний кузнечиков, словно музыкантов, перед торжественным концертом озабоченно перебирающих струны своих виолончелей и скрипок (1: 63).
«…надо бы галкам запретить летать перед немецкой атакой». – В записных книжках Гроссман описывает следующее: «Ночью летят „хейнкели“ и „юнкерсы“. Они расползлись среди звезд, как вши. Воздушный мрак полон их гудения. Ухают бомбы. Вокруг горят деревни. Темное августовское небо светлеет… Когда падает звезда, либо когда днем гремит гром, все пугаются, а затем смеются: „Это с неба, с настоящего неба…“» (Гроссман 1989: 258).
…«Вижу противника, иду в атаку». – В рукописи далее: Это появление девятки самолетов придало всем веселья (1: 64).
Сладок и радостен грохот артиллерии, поддерживающей в бою свою пехоту, вой снарядов, летящих в ту сторону, куда идут атакующие войска. – В рукописи и машинописях это место выглядит иначе: Сладок и радостен грохот артиллерии, поддерживающей в бою свою пехоту, гудение самолетов с красными звездами над полем сражения, вой снарядов, летящих в ту сторону, куда идут атакующие войска, свист мин, посланных к противнику над головой ползущих полем бойцов (1: 64).
…среди придорожного бурьяна, вырыты ямы. – В первые месяцы войны часто было слишком мало времени для строительства полноценных окопов. В качестве основного способа обороны использовали одиночные ямы, которые часто становились могилами для солдат.
Их ямы близко одна от другой. – В рукописи: Их ямы близко одна от другой, они могут пожать друг другу руки (1: 65).
– Идут! – говорит Седов и негромко вздыхает. – В рукописи: – Идут! – говорит негромко Седов и для облегчения матерится (1:65). Упоминания об использовании в Советской армии обсценной лексики были табуированы, поэтому на втором этапе редактирования Гроссман удалил его. Гроссман, естественно, интересовался тем, как на самом деле разговаривают солдаты. Сохранилось несколько упоминаний об этом в его записных книжках. Одно из самых забавных: «Пономаренко. Разговор с генералом: „Вы не смеете ругать по матушке членов ЦК“. Генерал смущенно: „Я не его, я вообще матерился“» (Гроссман 1989: 257).
Пантелеймон Пономаренко (1902–1984) был первым секретарем ЦК КП Белоруссии с 1938 по 1947 год.
Игнатьев молчал и смотрел на вздыбившуюся над дорогой пыль. – В рукописи: Игнатьев молчал. Кровь отлила от лица. Сузив глаза, закусив нижнюю губу, он смотрел на вздыбившуюся над дорогой гору пыли (1: 66).
– Зачем вам метры? – ответил Бабаджаньян. – В рукописи: – Зачем метры, – свирепо сказал Бабаджанян… (1: 66).
…на грязном, исцарапанном в кровь лице… – В рукописи: …на грязном лице, подтягивал сопли из разбитого в кровь носа… (1: 66).
НП – наблюдательный пункт.
…открыть огонь. – В рукописи и машинописях далее: Богарев снял телефонную трубку. Параллельное включение позволило ему слушать переговоры между командирами батарей и наблюдательными пунктами (1: 67).
– Цифры торжествовали, цифры неистовствовали – цифры ожившие, цепкие. – В рукописи и машинописях: Цифры торжествовали, цифры с десятичными знаками ликовали, цифры неистовствовали, – цифры ожившие, цепкие, одновременно холодные и раскаленные (1: 68).
…второй, повторяющий их. – В рукописи и машинописях далее: Опять все звуки затонули в грохочущем залпе, завыл снарядный ветер (1: 68).
И это слово, соединенное с их трудом, рождало огонь. – Во многих своих работах Гроссман подчеркивает ценность труда. В записных книжках он делает следующие наблюдения: «Русский человек очень тяжело трудится и нелегко живет, но в душе своей он не имеет ощущения неизбежности этого тяжелого труда и нелегкой жизни. На войне я наблюдал лишь два чувства по отношению к совершающемуся: либо необычайный оптимизм, либо полную, беспросветную мрачность. Переходы от оптимизма к мраку быстры и резки, легки. Середины нет. Никто не живет мыслью, что война надолго, что лишь тяжкий труд на войне, беспрерывный из месяца в месяц, приведет к победе, и даже те, кто говорит об этом таким образом, и те не верят этому. Есть лишь эти два ощущения: враг разбит – первое, врага нельзя разбить – второе» (Гроссман 1989: 314).
И наводчик Морозов, вихрастый, веснушчатый, кричал: «Наша веселей!» А управленцы, наблюдавшие сокрушительную работу огневиков, всё сыпали в этот огонь цифры и цифры. – В рукописи: И наводчик Морозов, вихрастый, веснущатый, горячий, как раскалившееся дуло гаубицы, кричал: «Наша веселей!» А управленцы, видевшие сокрушительную работу огневиков, всё сыпали в этот огонь цифры, цифры и цифры, такие же горячие, как пламя, вырывавшееся из орудий, увесистые, убедительные, как сорокакилограммовые снаряды (1: 69).
…«горбач» – корректировщик. – В рукописи: …«горбач» или «костыль» – корректировщик (1: 69). Оба этих слова – неформальные названия одномоторного самолета Henschel Hs–126, основного ближнего самолета-разведчика и корректировщика люфтваффе, появление которого предвещало или артиллерийский обстрел, или удар авиации.
Идут танки, их надо встречать, а не бегать, как зайцы. Назад, шагом марш! – Бабаджанян чрезвычайно снисходительно относится к красноармейцам. Согласно приказу СВГК № 270 от 16 августа 1941 года «Об ответственности военнослужащих за сдачу в плен и оставление врагу оружия» их следовало расстрелять.
В 1945 году в Берлине во время своей беседы с Гроссманом полковник Бабаджанян поделился следующим: «В 1941 году я не стрелял. Скажешь бегущему: „Куда же вы, вы ведь защитник Родины…“» (РГАЛИ. Ф. 1710. Оп. 3. Ед. хр. 31. Л. 4).
Седов первым поднялся из ямы. Головной танк шел прямо на него. Пулеметная очередь попала Седову в грудь, голову, и он рухнул на дно ямы. – В рукописи: Седов первым поднялся из ямы и поднял руку с бутылкой. Головной танк мчался в пяти метрах от него. Пулеметная очередь попала Седову в грудь, голову, он рухнул окровавленной массой на дно ямы (1: 71).
«…В такой и пол-литром можно!» – В рукописи: «…В такой и пол-литром можно, а тот первый четвертью бы» (1: 71).
– Эй, Игнатьев! – В рукописи: – Эй, Игнатьев, русская душа! (1: 71).
…прост был удар русского солдата. – В рукописи и машинописях далее: Не в грудь ударил он врага, он поступил так, как велело ему сердце. Он ударил врага кулаком по лицу, он словно нанес ему пощечину, удар презрения. Страшна была сила этого удара, пощечины, нанесенной на поле битвы воином палачу (1: 72).
…немецкие танки и мотопехота в атаку. – В рукописи далее предложение, вычеркнутое Гроссманом: Страшен был этот неравный и жестокий бой (1: 72).
Кто расскажет об их подвигах? – В рукописи и машинописях далее: Их мертвые тела преданы земле (1: 72).
…видел боевую цель. – В рукописи и с небольшими изменениями во всех машинописях далее следуют два абзаца:
Напрасно поэты пишут песни о том, что имена и фамилии погибших будут жить в веках, напрасно пишут они стихи, заверяя мертвых героев, что они не умерли, а продолжают жить, что вечна их память и имена. Напрасно пишут об этом в книгах немногодумные писатели, обещают сражающемуся народу то, чего он не просит.
Не может человеческая память удержать сотни, тысячи имен. Тот, кто мертв, тот мертв. Это знают хорошо идущие на смерть. Миллионный народ идет умирать за свою свободу, так же как шел на тяжкий труд (1: 73).
Весь фрагмент был опущен при публикации в «Красной звезде» и в последующих книжных изданиях.
Примечательно, что в предыдущем абзаце Гроссман приводит некоторые имена реальных погибших солдат. В записных книжках он следующим образом описывает смерть Еретика в октябре 1941 года: «Отсекр. комсомола Еретик, умирая с тяжелой раной, хотел бросить гранату в набегавших немцев, но бросить не было сил. Граната взорвалась у него в руке, убила набежавших немцев и Еретика» (Гроссман 1989: 306).
…чем слово «народ»! – В рукописи далее: Этот народ, как ни один в мире, умеет сурово и просто умирать (1: 73).
…у меня душа дешевая, как балалайка, я за нее не боюсь, я ей цену положил – пять копеек. Чего же за нее бояться? – В записных книжках Гроссман описывает аналогичный эпизод, произошедший в августе – сентябре 1941 года: «Ездовой Купцов сидел на лошади в 100 метрах от позиции, когда начали отход и орудие осталось. Немцы сыпали минами. Он вместо того, чтобы ускакать в тыл, поехал к орудию и вывез его из болота. На вопрос политрука, как это он пошел на подвиг и почти на верную смерть, ответил: „У меня душа простая, дешевая, как балалайка, смерти не боится, а боятся те, у кого душа дорогая“» (Гроссман 1989: 254).
Да, часто хотелось ему, чтобы Лиза посмотрела на него. – В рукописи это предложение имело продолжение, которое Гроссман вычеркнул: Да, часто хотелось ему, чтобы Лиза посмотрела на него – ученого и философа, сутками сидевшего в Институте Маркса и Энгельса, ставшего кашеваром огненного котла войны (1: 74).
– Друзья мои, так кровью и огнем куется наша победа. – В рукописи эта фраза выглядит иначе: – Друзья мои, помните и радуйтесь, так кровью и огнем куется наша победа. Помните крепко, тот, кто мог так биться, отступая, завтра будет наступать (1: 74). Она также есть во всех машинописях и, вероятно, была устранена редакторами.
Штаб фронта стоял в лесу. – В рукописи и машинописях далее: Блиндаж командующего был вырыт между высокими дубами, рядом находились блиндажи членов Военного совета (1: 75).
По утрам треск пишущих машинок под влажной от росы листвой заглушал пение птиц; меж густых зарослей: видны были белокурые женские головы, слышался женский смех… – В рукописи и машинописях эта фраза выглядит иначе: По утрам треск пишущих машинок под влажной листвой, сияющей росой, заглушал пение птиц; машинистки сердились на техников интендантов, приносивших печатать ведомости, меж густых зарослей видны были белокурые женские головки, подкрашенные губы, слышался женский смех… (1: 75).
…голос розовощекого артиллерийского генерала, распекавшего своих подчиненных. – В рукописи и машинописях иначе: …голос розовощекого артиллерийского генерала, матерившего своих подчиненных (1: 75).
…сводчатом зале дворца… – В рукописи далее: …как в светлой, с зеркальными окнами комнате штаба округа… (1: 75).
…для участников заседания. – В рукописи далее большой фрагмент, который практически без изменений присутствует во всех машинописях и вошел в газетную публикацию, но был исключен из книжных изданий повести:
День и ночь шумело в орешнике динамо, питавшее радиостанцию, сотни проводов тянулись по шестовкам из леса через поля, стучали телеграфные аппараты, бодистки стучали по клавишам: волны воздушной связи, телефон, телеграф соединяли лиственный шалаш со штабами армий, дивизий, танковых бригад, кавалерийских корпусов, авиационных соединений. На низеньком пеньке, обросшем грибом-наростом, стоял обычный московский телефонный аппарат и звонил он совсем по-московскому. И когда раздавался его звонок, все в шалаше умолкали, порученцы у входа вытягивались, словно по команде «смирно», а командующий, никогда не делавший торопливых движений, поспешно вставал, шел к телефону – это был аппарат ВЧ, соединявший штаб Еремина со Ставкой Верховного Главнокомандующего.
– Да, я, я, Еремин у аппарата, – волнуясь, говорил он (1: 75–76).
ВЧ – разновидность связи, основанная на высокочастотном телефонировании, использовалась для правительственной и военной связи, а в годы войны для соединения с командованием фронтов и армий.
– Ничего, ничего… – В рукописи и машинописях: – Ничего, ничего, дело, однако, идет правильно… (1: 77).
…кожа от солнца и ветра потемнела и внутри он закалкой взят… – В рукописи и машинописях иначе: …кожа от солнца и ветра потемнела, а внутри он весь военной закалкой взят, – и нервы, и сердце, и опыт у него, к противнику настоящее отношение. И с каждым днем, с каждым сражением, с каждой стычкой народ закаляется. Он крепок, народ наш, об него не то что танки расшибутся… (1: 77).
– Вот хорошо, – сказал Еремин. – Ты орешков не грызи перед обедом. – Он пожал плечами. – Мне мало… – В рукописи и с небольшими изменениями в машинописях иначе: – Вот хорошо, – сказал Еремин. – Ты орешков не грызи перед обедом, аппетит себе испортишь. – Он рассмеялся. – Сознаться тебе, я войну люблю. Мне к ней привыкать не нужно. Война началась, и я сразу себя правильней, как мой дед говорил, чувствую: и аппетит у меня лучше, и нервы, и вообще, как-то живу спокойней. Помолодел на пятнадцать лет. До войны ко мне профессора ездили, и я к ним ездил: то печень, то бессонницы, то обмен. А теперь аппетит веселый, солдатский, и выкупаюсь в речке, и солнце мне хорошо светит. Люблю, грешник, воевать. Проснусь утром и думаю: «А ведь война!» И забыл я, что такое нервы. Спокойствие, уверенность, настроение такое, словно меня из металла отлили. Поэтому мне мало… (1: 77).
А вареники хороши были! – Он подумал и сказал: – Все это так, – свое дело любить надо, а наше с тобой дело – война.
Чередниченко подошел…
В рукописи и машинописях иначе:
…А вареники хороши были!
И он снова рассмеялся:
– Да чего тебе объяснять – ведь и сам такой.
– Народ в этой войне со злобой воюет, – сказал корпусный комиссар, – войну любить нужно, но враг у нас такой смертельный, что первым чувством в этой войне злоба должна быть. Как ты думаешь, когда у меня в деревушке, что немцы заняли, Марчихиной Буде, старуха-мать и Леня мой. Одна надежда – уехать успели. А у народа на сердце как? Поговоришь с красноармейцем, только сейчас чувствовать начинают, что враг у нас необыкновенный. Это тебе не французы с благородным Наполеоном. Мне вот тут один боец, белорус, у него всю семью с детьми и стариками фашисты вырезали, сказал: «Я даже не знал, что во мне такая злоба может быть, даже говорит, дышать мне от этой злобы трудно».
– Это все верно, – сказал командующий, – в войну включен и фронт, и тыл. Вот мой адъютант на днях получил письмо – мать его при бомбежке Москвы убита, теперь все просит меня на передовую его отпустить. Чувство понятное, вполне. Но знаешь, свое дело любить надо, а наше с тобой дело – война. А ненависть – это главная сила, не спорю.
Корпусный комиссар выколотил трубку об пенек и негромко, про себя промолвил: «Одна надежда – лошадьми уехать успели». Он подошел… (1: 77–78).
Во всех машинописях вместо «со злобой» – «не злобой». Весь монолог Чередниченко был вычеркнут редактором «Знамени» в неоконченной машинописи (3: 134), при этом «не злобой воюет» исправлено на «злобой воюет». На полях указано: «Исправить».
…прибыли две колонны мотопехоты. – В рукописи и машинописях иначе: …прибыли еще две мощных колонны мотопехоты (1: 78).
Зная слабость нашей авиации на этом участке фронта, немцы чувствовали себя спокойно. – В рукописи и машинописях иначе: Зная немногочисленность нашей авиации на этом участке фронта, немцы чувствовали себя совершенно спокойно (1: 78).
…особо прочной переправы. – В рукописи: …особо прочной переправы, а немцы прорывались в стык (1: 78).
…полям и болотам Белоруссии… – В рукописи и машинописях: …полям и болотам Белоруссии… Партизаны, старухи-крестьянки, колхозные пастухи, деревенские дети приходили тайными тропинками, несли страшные вести с полоненной Белоруссии… (1: 79).
…послышался голос командующего… – В рукописи и машинописях: …послышался размеренный голос командующего… (1: 80).
«Путешествие в Арзрум во время похода 1829 года» – произведение А. С. Пушкина, написанное в 1829–1835 годах и опубликованное в 1836 году в журнале «Современник». Основано на путевых заметках, созданных в 1829 году во время путешествия Пушкина с армией Ивана Федоровича Паскевича-Эриванского по фронтам Русско-турецкой войны.
Журналисты не услышали окончания фразы. – Гроссман делает героем повести самого себя. Он был свидетелем описанных событий вместе с корреспондентом Павлом Трояновским и фотографом Олегом Кноррингом: «В шалаше командующего тихий разговор. Голос Ефремова: „Если помните, в «Путешествии в Арзрум»…“ И другой голос: „Караимы не евреи, они происходят от хазар…“» (Гроссман 1989: 257).
…и по интонации голоса узнали… – В рукописи и машинописях: …и по немного грустной интонации голоса узнали… (1: 80).
Я люблю, знаешь, Гаршина, – вот правдиво сказал про солдатскую жизнь. – Речь идет о писателе и критике Всеволоде Михайловиче Гаршине (1855–1888), который участвовал в Русско-турецкой войне 1877–1878 годов в качестве добровольца и был ранен. В своем первом рассказе «Четыре дня» (1877) с предельным натурализмом изобразил бессмысленность войны.
На рассвете с сеновала спускался Самарин, и Лядов шел к нему навстречу с кувшином и полотенцем. Он лил холодную колодезную воду на поросшую рыжим пухом шею… – В рукописи: На рассвете вставал Самарин, и его уж ожидал на столе завтрак, а плут и трус плутоватый, трусливый и нагловатый адъютант Лядов шел к нему навстречу с большим кувшином и белым полотенцем. Он лил холодную колодезную воду на загорелую, поросшую рыжим пухом шею… (1: 80).
Самарин был неразговорчивый и суровый человек. – В рукописи и машинописях: Самарин был неразговорчивый, суровый и решительный человек (1: 81).
…в тяжелые минуты боев. Он ходил со всеми орденами… – В рукописи: …в решающие минуты боев. Он расхаживал в генеральской форме ходил со всеми орденами… (1: 81).
…словно спокойный, холодный взгляд командарма продолжал смотреть на лица командиров. – В рукописи: …словно его спокойный, холодный взгляд продолжал смотреть на лица командиров, словно воля командарма определяла движение подразделений, стрельбу орудий и решения начальников (1: 81).
Сурово и без жалости карал он смертью на поле сражения трусов. – В рукописи это предложение имеет продолжение: …и паникеров, будь то командир либо рядовой боец (1: 81).
…лицо его становилось страшно. – В рукописи и машинописях предложение имеет продолжение: …казалось, идет бог мщения. В армии хорошо знали его пылавшую день и ночь ненависть, знали его храбрость (1: 81).
…он, кажется, ни разу не стрелял из своих многочисленных револьверов и пистолетов. – Прототипом Лядова был адъютант генерал-майора Михаила Петровича Петрова. В «Записных книжках» Гроссман описал его следующим образом: «Адъютанты 〈…〉 у Петрова маленький подросток, с чудовищно широкими плечами и грудью. Этот подросток может плечом развалить избу. Он увешан всевозможными пистолетами, револьверами, автоматом, гранатами, в карманах у него краденые с генеральского стола конфеты и сотни патронов для защиты генеральской жизни. Петров поглядел, как адъютант его быстро ест с помощью пальцев, а не вилки, сердито крикнул: „Если не научишься культуре, выгоню на передовую, вилкой, а не пальцами есть надо!“ Адъютанты генерала и комиссара делят белье, разбирают его после стирки и норовят прихватить лишнюю пару подштанников» (Гроссман 1989: 271–272).
…которую подвозили к окопам. – В рукописи предложение имеет продолжение: …которую подвозили к окопам повара, мечтали о холодном квасе (1: 82).
Еремин резко отказал ему. – В рукописи и машинописях предложение имеет продолжение: …он хотел держать в своих руках переправы, чтобы вывести всю материальную часть и технику отступавшего последним стрелкового корпуса (1: 82).
АХО – административно-хозяйственный отдел.
– Хто его знает, есть он или нет. Вот мы, старые, и молимся, – кивнешь ему десять раз, может, и приймет. – В записных книжках Гроссман задается тем же вопросом, что и Самарин: «Старуха-хозяйка: „Кто его знает, есть бог или нет, я и молюсь ему, работа нетрудная, кивнешь ему два раза, может, и примет“.
В пустых избах вывезено все, остались лишь иконы. Не похоже на некрасовских мужиков, которые из огня выносили иконы, а все добро отдавали пожару» (Гроссман 1989: 273). При этом крестьяне могли оставлять иконы в домах не только из-за отсутствия веры, но и по другим причинам: чтобы защитить свои избы, а также из страха, что иконы в процессе эвакуации могут привлечь нежелательное внимание со стороны властей.
Он знал и странную слабость этого сурового человека. – В рукописи: Он знал и странную слабость, которую имел этот суровый человек, «Железный генерал», как звали его командиры (1: 83).
По дороге он потерял часть артиллерии, застрявшей в топком лесном месте. – В рукописи и машинописях: По дороге он потерял часть своей артиллерии, застрявшей в топком лесном месте как раз в тот момент, когда вышло горючее у тягачей (1: 84).
– Даю вам возможность исправить ошибки… – В рукописи и машинописях фраза начинается со слов: – Вашими действиями недоволен (1: 84).
Ему не терпелось пойти лесом. – В рукописи далее: Всегдашняя любовь к земле, листьям, траве, ручьям звала Игнатьева (1: 85).
– Тише, что ты шумишь, как медведь? – В рукописи далее фрагмент, который, за исключением первого предложения, был вычеркнут Гроссманом:
– Воды холодной, малый, выпил, совсем охрип, – весело сказал Игнатьев.
– Ти-ише, – со страданием и угрозой произнес тем же осипшим шепотом бледнолицый и предостерегающе поднял палец. – Не слышишь, дурак?
– Ну чего? – удивленно спросил все тем же ясным, полным голосом Игнатьев.
– Да немцы кругом, разговор сюда слыхать!
– Ну? – сказал Игнатьев и захохотал так громко, что вокруг лежавшие зашипели: «Тише, тише!»
– Да сам ты дурак, – хохоча говорил Игнатьев, – это ведь дрозды кричат, дрозды, понимаешь ты! (1: 85).
Прошли шесть тяжелых танков. Но чаще всего ехали грузовики с хозяйственными грузами. – В рукописи: Прошли восемнадцать тяжелых танков. Но чаще всего ехали грузовики с пехотой и хозяйственными грузами (1: 86).
…спокойно отдыхавшие в советской деревне… – В рукописи и машинописях: …спокойно отдыхавшие в русской деревне (1: 86).
Он ходил по своему лесу, пригибаясь… – В рукописи: Он ходил по своему русскому лесу, как вор, пригибаясь… (1: 86).
Игнатьев, прошедший тысячи километров в горячей пыли фронтовых дорог… – В рукописи: Игнатьев, прошедший по палящей жаре тысячи километров в горячей пыли фронтовых дорог… (1: 87). На описываемом этапе войны Игнатьев вряд ли мог успеть пройти «тысячи километров». Скорее, в этом и в ряде других эпизодов повести Игнатьев предстает как собирательный образ советского солдата, воплощение души Красной армии.
…должна продолжаться, пока немец не уйдет с советской земли. – В рукописи: …должна продолжаться, пока последний немец не уйдет с русской земли (1: 87).
…был за войну. – В рукописи далее: В грохоте канонады, в огне рождалась свобода, он, рядовой, знал это (1: 87).
…поглядев на немецкие тылы. – В рукописи далее: …поглядев на спокойные немецкие тылы (1: 88).
…обтер лоб и оглядел лес, небо, дорогу… – В рукописи и машинописях иначе: …обтер лоб и оглядел веселыми глазами лес, небо, дорогу, просвечивавшие поля… (1: 89).
Игнатьев не понимал ни слова… – В рукописи: Игнатьев, стиснув зубы, чтобы не хохотать, следил за представлением комической сценой. Он не понимал ни слова… (1: 90).
…на кудахтанье сбегутся. – Дельно, – ответил, смеясь, Богарев. В темноте Румянцев… – В рукописи: …на кудахтанье сбегутся. Куроеды ведь. – Дельно, – ответил, смеясь, Богарев. И подумал: «Силен наш человек в партизанской лесной войне». Вечером Румянцев… (1: 91).
Мерцалов мучительно помнил свой неудачный отход. – В рукописи: Мерцалов очень мучительно переживал свой неудачный отход (1: 125). Весь последующий фрагмент с описанием отступления Мерцалова отсутствует в машинописях, но в том или ином виде он был опубликован: в «Красной звезде», в «Знамени», в сборнике «Годы войны» и других книжных изданиях. Гроссман записал этот эпизод отдельно. К настоящему моменту была обнаружена только рукопись, листы которой пронумерованы Гроссманом отдельно, они хранятся в РГАЛИ в одной папке с рукописью повести (1: 125–129).
Рота двигалась беспорядочной, растянувшейся толпой. Красноармейцы, почувствовав неуверенность командиров, часто нарушали дисциплину. Несколько черниговцев ночью оставили оружие и ушли проселком в свои села. Мерцалов приказал задержать их. – В рукописи: Рота двигалась беспорядочной, растянувшейся толпой. Мерцалов понял, что сделал жестокую ошибку, не разработав подробно движения, не дав железных инструкций, не проинструктировав командиров. Красноармейцы, почувствовав растерянность неуверенность командиров, забыли о дисциплине часто нарушали дисциплину. Несколько человек из черниговцев ночью оставили оружие и ушли проселком в свои села. Мерцалов приказал задержать их и расстрелять перед строем (1: 125).
Дезертирство в Красной армии, особенно в первые месяцы войны, было широко распространено, однако в течение многих десятилетий эта тема оставалась табуированной. Даже военные дневники Гроссмана, впервые опубликованные в 1989 году, в разгар либеральных реформ Горбачева, были подвергнуты цензуре. Среди прочих был опущен следующий фрагмент: «Черниговцы разбегаются тысячами. Немцы по ночам кричат по радио: „Черниговцы, до дому идите“. И идут» (Бочаров 1990: 130).
На лесном хуторе остался красноармеец, заявив товарищам, что решил переждать тяжелые времена с молодой вдовой-хозяйкой. – В «Записных книжках» Гроссмана описан реальный эпизод, который лег в основу описываемых событий: «Допрос шпиона на лужайке. 〈…〉 Говорит протяжно, мягко, по-украински. Он черниговский, несколько дней тому назад дезертировал, а сегодня ночью его задержали на линии фронта, когда он пробирался в наш тыл в этом, почти оперном, крестьянском наряде. Задержали его бывшие товарищи по роте: они узнали его, и вот он стоит перед нами. Его купили немцы за сто марок, он шел разведывать штабы и аэродромы. „Та всего сто марок“, – протяжно говорит он. Ему кажется, что скромность этих денег может вызвать снисхождение к нему. „Та мни ж самому неловко, я бачу, бачу“. Все движения его, усмешечка, взоры, громкое, жадное дыхание – все это принадлежит существу, чующему близкую неминуемую смерть. 〈…〉 Рука мнет траву, землю, щепочки, мнет быстро, исступленно, точно какую-то спасительную работу для него делает. Когда смотрит на красноармейцев с винтовками, в глазах ужас. Тут я увидел, что такое ужас в глазах. Потом его бил по лицу полковник и плачущим голосом кричал: „Да ты понимаешь, что ты сделал?!“ А потом закричал красноармеец-часовой: „Ты бы сына пожалел, он же от стыда жить на свете не захочет!“ И изменник говорил: „Та я знаю, хлопци, знаю, що я наробыв“, – обращаясь и к полковнику, и к бойцу, словно они сочувствовали его беде. Его расстреляли перед строем роты, в которой он служил несколько дней назад» (Гроссман 1989: 274).
– Да ее треба було б забрать, лядачу, та расстрелять з ним. – В рукописи: – Да ее треба було б забрать, лядачу, та расстрелять з ним разом, – сказал первый номер пулеметного расчета (1: 128). Вероятно, Гроссман неточно передает украинское слово «лайдачка» – бездельница, мерзавка.
Пришедшие с ним люди были небриты, в порванных гимнастерках. – В рукописи предложение имело продолжение, которое Гроссман вычеркнул: …некоторые были без оружия (1: 91).
В записных книжках Гроссман приводит анекдотичную историю, отражающую, какое значение придавалось поддержанию опрятного внешнего вида бойцов: «Командир спросил заросшего бородой красноармейца: „Почему небрит?“ Тот ответил: „Бритвы нет“. „Хорошо, – сказал командир, – пойдешь в разведку в тыл противника, под видом мужика“. Красноармеец: „Побреюсь сегодня, обязательно, товарищ командир!“» (Гроссман 1989: 248).
…бегом побежал к ручью. – Далее в рукописи две фразы:
– За мно-ой! – протяжно крикнул младший лейтенант в пилотке, обшитой красным кантом, и, подхватив мешок, побежал вслед за Мышанским, говоря поспешавшему рядом сержанту: – Да, товарищ старший сержант, комиссара этого я знаю. Я его еще в бою за совхоз видел, он научит – боевой (1: 93).
«Нет героев в роте, говорит Мышанский. Ну что ж, нет, так мы их сделаем, будут герои. Будут!» – В рукописи за этим следует предложение, вычеркнутое автором: В этой войне каждый человек должен им стать (1:93). Вероятно, в этом месте Гроссман пытался найти способ воспроизвести более яркие, но не подлежащие публикации слова комиссара Николая Алексеевича Шляпина (1902–1941), рассказ которого о выходе из окружения лег в основу повести: «Помню эту первую ночь, когда пошли на прорыв. Мне стало ясно, что сразу ничего с этими людьми не сделаешь. Осветили нас ракетами. Я кричу: „Делай, что я!“ И лег на землю. Легли. Пошли дальше. Снова ракеты. „Ложись!“ Оглянулся. Все бегут обратно в лес. Поднял гранату: „Стой! Гранатой сейчас!“ Никто и не оглянулся. Тут меня ярость взяла. Ну, думаю, я из вас сделаю героев, сукины дети… И сделал…» (Гроссман 1989: 264).
…и слова его сразу дошли до слушателей. – В рукописи и машинописях: …и слова его, простые и правдивые, сразу дошли до слушателей (1: 93).
…о горьком отступлении. – В рукописи и машинописях далее: …о внезапности немецкого вторжения (1: 93).
…о суровой борьбе на жизнь и смерть, которую ведет народ. – В рукописи:
– Что же делать нам, товарищи, – закончил он, – вы все взрослые сыновья своего народа, прошедшие суровую школу труда и народной войны. Положение нашего отряда тяжелое. У нас нет выбора. Мы регулярная часть действующей Красной армии. Через два-три дня мы вступим в бой с превосходящими силами противника, мы нанесем ему сокрушающий удар в затылок, мы прорвем линию его фронта и выйдем на соединение с нашей армией. Вы должны победить, товарищи, и вы победите. С нами великое сер В вас бьется сердце Ленина (1: 93–94).
Показательно, что Богарев завершает свою речь упоминанием о Ленине. Ни в архивных источниках, ни в последующих публикациях повести имя Сталина не упоминается ни разу.
…о мудрой красоте задумавшегося мира. А мир содрогался от ударов войны… – В рукописи: …о мудрой красоте задумавшегося мира. «Пусть Будет ли эта война будет последней?» – спросил себя Богарев. И ему страстно захотелось сделать все, чтобы мир знал лишь такие прекрасные ночи и дни, чтобы мудрая красота природы не противопоставлялась жизни людей, а была равна ей, чтобы чудовищный мир, но мир содрогался от ударов войны, она бушевала дни и ночи над всей землей… (1: 94–95). Указанный фрагмент был опущен при публикациях, как и многие другие фрагменты, связанные с философскими размышлениями Богарева.
– Товарища своего вспомнил, Седова. Война началась – тоже лунные ночи были. – В рукописи:
– Товарища своего вспомнил, жалею Седова. Хороший человек был, его под совхозом убили. Только война началась – тоже лунные ночи были. Мы с ним сидели на сборном пункте… (1: 95).
…Игнатьев слушал. – В рукописи: …Игнатьев слушал его, внимательно, жадно (1: 96).
…и я словно другим человеком на этой войне стал. – В рукописи и машинописях предложение имеет продолжение: …и Россию только теперь увидел, правда товарищ комиссар (1: 96).
Нет, говорю ребятам, не будет этого. – В рукописи далее еще два предложения, последнее из которых Гроссман вычеркнул: Народ теперь помещик над всей землей. В старое время человек свое жалел, а в советское – вся Россия наша, мало, что ждать бывало нечего, – это вы извините уж, верно, товарищ комиссар? (1: 96).
– Я хотел вас предупредить вот о чем, – перебил его Богарев, – бойтесь не немцев… – В рукописи и машинописях: – Я хотел вас предупредить вот о чем, – холодно перебил его Богарев, – быть рядовым бойцом – высокая честь. Бойтесь не немцев… (1: 96).
…вдосталь молока, хлеба, сала. – В рукописи далее предложение, вычеркнутое Гроссманом: Но куда бы ни приходили они, всюду стояли немцы (1: 97).
Они читали книги… – В рукописи и машинописях: Они читали книги, разговаривали о походе Наполеона… (1: 97).
…писали сочинения «Лирика Лермонтова» и «Характеристика Татьяны Лариной». – В рукописи далее предложение, вычеркнутое Гроссманом: Их старший брат был научным руководителем, сотрудником Пастеровского института в Ленинграде (1: 97).
Пастеровский институт в первые десятилетия после революции отличался оригинальными идеями и разработками в области микробиологии и иммунологии. Многие основатели и сотрудники института были репрессированы в 1930-е годы, среди них П. П. Маслаковец (умер в ссылке в 1933 году), Я. Ю. Либерман (расстрелян в Ленинграде 29 января 1938 года), О. О. Гартох (расстрелян в саратовской тюрьме 30 января 1942 года) и др. Возможно, Гроссман предполагал, что упоминание Пастеровского института может быть воспринято неоднозначно.
Трофим Денисович Лысенко (1898–1976) – советский агроном, основатель псевдонаучного направления в биологии – мичуринской агробиологии, активно внедрявшейся начиная с конца 1920-х годов. В колхозах и совхозах по принципу сети экспериментальных станций создавались хаты-лаборатории.
…то думалось, сейчас подойдет к его кроватке отец… – В рукописи: …то думалось, эти последние дни снились ему и сейчас подойдет к его кроватке отец… (1: 98).
…и бросился бежать. – В рукописи далее: Немецкий часовой, стоявший у здания школы, крикнул ему, но мальчик бежал, не останавливаясь (1: 99).
Вдруг он увидел меж деревьев человека. 〈…〉 Встану. – Этому эпизоду соответствует следующий фрагмент из записных книжек: «Подполковник шел из Волковыска, в лесу встретил трехлетнего мальчика. На руках пронес его через сотни верст, болот, лесов. Я видел их в нашем штабе. Мальчик белоголовый, спал, обняв шею подполковника. Подполковник рыжий, совершенно оборванный» (Гроссман 1989: 263).
…он им рассказывал о немцах. – В рукописи и машинописях: …он им рассказывал о немцах, которых видел в деревнях (1: 101).
…малейшее нарушение каралось. – В рукописи и машинописях далее: И одновременно с суровыми, не знающими отклонений законами дисциплины крепло товарищество между бойцами и командирами (1: 101).
Вечером Богарев беседовал с командирами, и его уверенность в грядущей победе, уверенность, выросшая на жестоком знании великих тягот первых месяцев войны, убеждала людей. – В рукописи этот эпизод выглядел иначе: И Богарев видел, что его воля, его вера и его сила заражают всех вокруг волей, силой и верой. Вечером Богарев беседовал с командирами о ходе войны, и его ясная внутренняя уверенность в грядущей победе, уверенность, основанная не на пустом оптимизме, а выросшая на жестоком знании всех трудностей великих тягот и жестоких потерь первых месяцев войны, убеждала людей (1: 102).
Молниеносная война – для них выигрыш, длительная – поражение. – В рукописи и машинописях далее:
Он рассмеялся и добавил:
– Но помяните мое слово, товарищи, не за горами время, когда мы будем говорить – война будет коротка, войне скоро конец, а фашисты тогда завопят – нет, война надолго, война на годы. Все станет с головы на ноги. А годы немцы воевать не могут. Тогда это будет не вопль о победе, а скромная мечта отсрочить свою гибель. Вот и естественно, что мы считаем дни войны, каждый оборванный листочек календаря приближает нас к победе, а немцев к поражению (1: 102).
Гроссман, как и его герой Богарев, считал, что время и пространство помогают Советской армии. По мере того как шло время и вермахт продвигался вглубь Советского Союза, немцам становилось все труднее снабжать свои войска, справляться с осенней распутицей и исключительно холодной зимой. Многие фрагменты из размышлений Богарева о продолжительности войны были исключены из книжных изданий повести.
Как же иначе? – В рукописи и машинописях далее: Ведь мы часть действующей Красной армии? (1: 103).
– Простите меня, – сказал он. – Ей-богу! Правильно, ведь можно ударить, а не проскальзывать. – В рукописи и машинописях иначе:
– Простите меня, – сказал он, – но вы, вы замечательный человек! Ей-богу! В каком виде Мышанский привел в лес своих людей, а с вами здесь как в образцовых лагерях стоим либо на наркомовских маневрах. В вас, товарищ комиссар, чертовская какая-то сила! Правильно ведь, правильно, можно ударить, а не проскальзывать (1: 103).
Это ничего, ничего 〈…〉 мы сидим в лесу в тылу у противника, чтобы внезапно напасть на него, а не для того, чтобы прятаться в лесу. Так ведь? – В романе «За правое дело» эти размышления, чрезвычайно важные для самого Гроссмана, продолжает развивать комиссар Крымов. Наиболее лаконично они были сформулированы в записных книжках: «Диалектика войны – умение скрыться, спасать жизнь и умение биться, отдать жизнь» (Гроссман 1989: 254).
…по пути возможного отхода немцев. – В рукописи далее два предложения, первое из которых было вычеркнуто Гроссманом: С множеством подробностей он определил тот момент, когда Богарев с имеющимися у него гаубицами должен будет ударить в затылок немцам, когда нужно ему поднять пехоту. Он рассказал о красных и зеленых ракетах, пущенных в одиночку, по две, по три (1: 104).
– Хорошо, – проговорил он. Он рассмеялся… – В рукописи и машинописях эта фраза выглядит иначе: – Хорошо, – сказал он. – Видно не зря я наговорил Мерцалову нехороших слов. Этот план совместной атаки можно будет разбирать как образцовый на занятиях в Академии. Видно, недаром я наговорил Мерцалову столько нехороших слов. – Он рассмеялся… (1: 104).
И его всегда не любили за казенный оптимизм. – В рукописи и машинописях: И его всегда не любили за чрезмерный казенный оптимизм. Критики не выносил (1: 105).
…лес пел печально, величаво… – В рукописи и машинописях далее: …грозно… (1: 105).
«…главное ему – покурить». – В рукописи и машинописях далее: Ну как же товарищ комиссар, вы думаете, бойцы не видят? (1: 106).
…колодцы, таившие в своей прохладной зеленовато-синей тьме отраву… – Отравление источников пресной воды могло использоваться как армией вторжения при наступлении, так и обороняющейся стороной в качестве тактики «выжженной земли».
…мокрой от крови и посолоневшей от слез… – В рукописи и машинописях иначе: …мокрой от крови, посолоневшей от слез, тяжкой от мертвых тел (1: 108).
…неужели зря он впервые, с профессорской тщательностью… – В рукописи: …неужели зря он впервые, совершенно по-новому… (1: 109).
– Повторим налеты на пехоту? – спросил начальник штаба.
– Нет, – ответил Мерцалов.
В рукописи:
– Повторим налеты на пехоту? – спросил начальник штаба.
– Нет, подождите, – ответил ему Мерцалов.
– Повторим атаку танков? – спросил начальник штаба.
– Нет, – ответил Мерцалов (1: 109).
Мерцалов смотрел на карту… 〈…〉 Никогда, пожалуй, не испытывал он такого волнения и такой радости. – В записных книжках Гроссман фиксирует свои собственные размышления об этом: «Война – искусство. В ней дружат элементы расчета, холодного знания и умного опыта с вдохновением, случаем и чем-то совсем иррациональным. 〈…〉 Дружат, дружат, а иногда и враждуют. Это как музыкальная импровизация, которая немыслима без гениальной техники» (Гроссман 1989: 313–314).
Но Мерцалов знал: эта великая жертва не могла ничем исчерпать ответственности за исход сражения. – В рукописи: Теперь Мерцалов понял, что есть минуты, когда жертва жизнью лишь малая часть того, что требуется от командира. Даже эта великая жертва не могла ничем исчерпать ответственности за исход сражения (1: 111).
…силы немецкой артиллерии и минометов. – В рукописи далее предложение, вычеркнутое Гроссманом: Начальнику штаба это распоряжение показалось нелепым (1: 111).
– Товарищ Мерцалов, мы продвинулись на восемьсот метров… – В рукописи: – Товарищ Мерцалов, с таким великим трудом мы продвинулись на восемьсот метров… (1: 111).
– Но вас обвинят, – тихо сказал начальник штаба, – вы знаете, как Самарин строг. – В рукописи и машинописях:
– Но ведь вас обвинят, – тихо сказал начальник штаба, – вы знаете, как Самарин строг ко всякому приказу об отступлении (1: 112). Вероятно, здесь подразумевается строгое соблюдение приказа Ставки Верховного Главнокомандования Красной армии № 270, согласно которому все военнослужащие обязаны сражаться до последней возможности, даже если войска окружены силами противника. Нарушители считались дезертирами и могли быть расстреляны на месте, а их семьи подлежали аресту и лишались всех государственных пособий и поддержки.
– Товарищ Мерцалов, – медленно повторил дивизионный комиссар. – Я радуюсь за вас. Вы руководите боем отлично…
В рукописи и машинописях:
– Товарищ Мерцалов, – медленно повторил дивизионный комиссар. – Я радуюсь за вас. Опытом созрели. По-настоящему нашему отступлению конец подходит. Вы руководите боем превосходно… (1: 112).
…разместившемся в помещении школы. – В рукописи и машинописях далее: Брюхмюллер, отпивая кофе, поглядывал на многокрасочную таблицу-картину, служившую некогда ученикам сельской школы пособием к пониманию того, что человек произошел от обезьяны или, верней, имеет с ней общих предков. Картина почему-то раздражала его, рассердила его и даже обидела его. Ему показалось, что плакат этот оставлен на стене русскими не без задней мысли (1: 113).
– Да, – сказал он с простотой, немного шокировавшей Грюна… – В рукописи: Да, черт бы их всех побрал, – сказал он с армейской простотой и грубостью, шокировавшей Грюна… (1: 113).
Но меня это не совсем радует, я не люблю тумана. – В рукописи: – Но меня это не совсем радует. Кто знает, я жду из этого тумана всякой чертовщины (1: 114).
– О, тут нечего ждать, – сказал Грюн, – мы им навязали всю сложность нашей современной немецкой войны. – В рукописи: – О, тут нечего ждать, – сказал Грюн, – они привыкли к элементарным видам боя, а мы им навязали всю сложность нашей современной немецкой войны (1: 114).
…бронированные черные машины – «шварцтодт» прозвали их солдаты. – Словом «шварцтодт» (от нем. Schwarzer Tod, дословно «черная смерть», «чума») солдаты вермахта называли советский штурмовик Ил–2. Сами конструкторы дали ему прозвище «летающий танк», пилоты люфтваффе гораздо чаще называли Ил–2 «бетонным самолетом» (нем. Betonflugzeug), «цементбомбером» (нем. Zementbomber) и «Железным Густавом» (нем. Eiserner Gustav). Запущенный в серийное производство в феврале 1941 года Ил–2 использовался в боевых действиях на всех фронтах Великой Отечественной войны.
…рассказ полковника о еде. – В рукописи далее: В этом было что-то простодушно армейское, народное, немецкое… (1: 115).
…чувство связанности. Чья-то воля мешала ему, путала его распоряжения. Невыносимо было чувство пусть даже минутного преимущества… – В рукописи иначе: …чувство связанности и бессилия. Чья-то сильная и умная воля мешала ему, путала его распоряжения. Казалось, человек, находившийся по ту сторону фронта, подслушивал его мысли и быстро, легко срывал то, что хотел делать Брухмюллер. Брухмюллер ощущал мысль, волю, характер этого человека по ту сторону фронта, и невыносимо было чувство пусть даже минутного преимущества… (1: 116–117).
…терпеливо выжидают встречные. – Далее в рукописи и машинописях: Может быть, зенитчики охраняют этот мост? (1: 120).
…думают, вспоминают, смотрят на землю… – В рукописи и машинописях: …думают, вспоминают дом, жену, детей, смотрят на землю… (1: 120).
– Ох и хорошо, ребята! – В рукописи: – Ох и хорошо жить на нашей земле, ребята! (1: 121).
Тоска сжала сердце Богареву. – В рукописи далее: От чувства ненависти к врагу перехватило дыхание (1: 121).
…ясно представлял себе ту черную силу, которая расползлась по народной земле. Земля народа! – В рукописи: …ясно представлял себе ту страшную реакционную силу, которая расползлась по земле трудового народа. Земля трудового народа! Святая кровь борцов за революцию, великие дела революционеров всех времен и народов… вольница Разина и Пугачева (1: 121).
Томас Мор (1478–1535) – английский писатель-гуманист и философ, получивший широкую известность благодаря книге «Утопия» (1516), в которой изложил свое понимание идеального общественного устройства на примере вымышленного островного государства Утопия.
Роберт Оуэн (1771–1858) – английский философ, социалист и педагог; был одним из первых социальных реформаторов XIX века, стоял у истоков профсоюзного и рабочего движения. Работы Оуэна были одним из источников идей коммунизма, его идеи были переосмыслены Карлом Марксом, Фридрихом Энгельсом и Владимиром Лениным. Опыт оуэновских коммун стал примером при проведении первых коммунистических экспериментов в Советской России после 1917 года.
…в статьях Белинского и Герцена, в письмах Желябова и Михайлова, в словах ткача Алексеева… – Гроссман перечисляет представителей революционно-демократического направления общественной мысли в России XIX века: литературный критик и философ Виссарион Белинский (1811–1848), писатель и философ Александр Герцен (1812–1870), революционеры-народники Андрей Желябов (1851–1881), Александр Михайлов (1855 – 1884) и Петр Алексеев (1849–1891) выступали за отмену крепостного права и призывали к построению справедливого общества на основе самоуправления.
…в словах ткача Алексеева выражалась вечная тоска человечества о земле равноимущих… – В рукописи иначе: …в словах ткача Алексеева, великие всечеловеческие гении Маркса и Энгельса, все они чувствовали и смутно выражалась вечная тоска человечества о земле, не ведающей рабства, о жизни, построенной на законах разума и справедливости, о земле равноимущих… (1: 121).
Тысячи и тысячи русских революционеров погибли в борьбе. – В рукописи иначе: Тысячи и тысячи русских революционеров отдали свою жизнь в борьбе за социализм (1:121).
…землю, живущую суровыми законами. – В рукописи далее два предложения, первое из которых Гроссман вычеркнул: Это была родина народов мира, всех народов, родина борцов за свободу, родина лучших умов и лучших сердец. За нее Богарев готов был отдать жизнь (1: 122). Второе предложение было удалено на следующем этапе редактирования. Возможно, Гроссман полагал, что нежелательно заострять внимание на чрезмерной любви к свободе и интернационализме Богарева.
«…Ровно через час». – В рукописи и машинописях далее: Для него этот бой сегодня после долгого отступления стал символом перелома и зрелости (1: 122).
…на милой теплой летней земле. – В рукописи далее: Ни один не поколебался, ни один из тысячи.
Страшны для врага русские солдаты, идущие в смертный, рукопашный бой! Страшен для врага удар штыка, направленного крепкой рукой трудящегося человека великой земли. Нарастая перекатывалось над полем «урра». Люди бежали вперед, не чуя усталости, чуждые мысли об опасности и страхе. Одно чувство спаяло всех в единое целое (1: 122–123).
Это народ отвоевывал свою свободу. – В рукописи и машинописях иначе: Это народ отвоевывал свою землю (1: 123).
…поднявшиеся высоко в небо. – В рукописи и машинописях далее: От этого «у-р-р-р-а» дрожал синий воздух и замерла земля (1: 123).
Но две волны русской пехоты шли навстречу одна другой. – В рукописи и машинописях: Но две высоких волны русской пехоты шли стремительно навстречу одна другой. Русские пехотинцы крушили блиндажи, перепрыгивали через рвы и окопы, рвали провода, бросали гранаты в автомобили и бронемашины (1: 123).
…принимая его за немецкую речь? – В рукописи далее: Сорок минут длилась кровавая рукопашная битва. Немцы дрогнули и побежали (1: 123).
…тяжело и медленно ступая. – В рукописи и машинописях далее: Их кровь, стекавшая на землю, смешалась, и они шли, два брата, связанные на жизнь и смерть (1: 124).
1942. – В рукописи и машинописях повесть датирована 22 июня 1942 года.
Юлия Волохова