Командир немецкой части, готовившейся к форсированию реки, полковник Брухмюллер, принимал у себя приехавшего накануне вечером представителя генерального штаба полковника Грюна. В утро внезапно начавшегося контрудара русских они завтракали и пили кофе в штабе, разместившемся в помещении школы. Брухмюллер и Грюн давно знали друг друга и накануне допоздна беседовали о фронтовых и внутренних делах. Грюн занимал положение куда лучше и выше, чем фронтовой полковник, но он уважал хозяина. Брухмюллер был известен в германской армии как один из способных командиров, большой мастер артиллерийских боев. О нем как-то сказал генерал-полковник Браухич: «Этот Брухмюллер недаром носит свою фамилию». Очевидно, Браухич намекал на знаменитого однофамильца полковника, прославившегося умением организовывать массированные удары тяжелой артиллерии, предшествовавшие наступлениям на западном фронте в войне 1914 года. И худой Грюн, пренебрегая сложной системой градаций, которая существовала в армии и разрешала вести доверительные беседы лишь с людьми своего круга, откровенно рассказывал толстому лысому полковнику о настроениях высшего штабного офицерства и внутренних немецких делах. Рассказы эти сильно разволновали и огорчили Брухмюллера.
– Да, – сказал он с простотой, немного шокировавшей Грюна, – пока мы здесь воюем, там уже идет грызня. В конце концов эти интриги – промышленники, национал-социалисты, вся эта фронда, контрфронда в генералитете запутают дело. Надо ясно сказать: Германия – это армия, действующая армия – это Германия. Мы, и никто другой, должны все решать и определять.
– Нет, – возразил Грюн, – я вам завтра расскажу об обстоятельствах не менее важных, чем успехи на фронте, которые с каждым днем становятся сложней и нетерпимей для высшего офицерства. Бывают дни, когда обстановка становится прямо-таки парадоксальной.
Но они не продолжили наутро беседы, так как русские начали внезапно наступать и, естественно, интерес обоих полковников приковался к событиям дня.
Связь работала превосходно, и Брухмюллер, сидя в штабе, имел полную картину происходившего сражения; радио, телефон каждые пять-шесть минут доносили о ходе боя.
– Русские обычно применяют фронтальное давление, равномерно распределяя его по всей линии. Они это называют «бить в лоб», – говорил Грюн, рассматривая карту, – и, очевидно, сами видят неэффективность таких действий. В их приказах об этом часто говорится. Но приказы остаются на бумаге. В этой тактике проявляется национальный характер русских.
– О, характер, – сказал Брухмюллер, – у русских странный характер. Но знаете, в боях мне никогда не приходилось понять характер командира, дерущегося со мной. Он расплывчат, туманен. Я не могу уловить, что он любит, какой вид оружия он предпочитает. Но меня это не совсем радует, я не люблю тумана.
– О, тут нечего ждать, – сказал Грюн, – мы им навязали всю сложность нашей современной немецкой войны. Самолеты, танки, десанты, маневр, комбинированные удары, динамическая трехмерная война…
– Кстати на нашем фронте у них появилось изрядное количество тяжелых танков и новых самолетов. И особенно эффектны эти бронированные черные машины – «шварцтодт» прозвали их солдаты.
– Да, но они мало что могут сделать, поглядите, – сказал Грюн, показывая донесение, только что отпечатанное писарем.
Брухмюллер улыбнулся.
– Надо откровенно сказать, – проговорил он, – дело здесь построено так, что и я, и вы, столкнувшись с такой вот системой обороны, пришли бы в отчаяние.
И, навалившись широкой грудью на стол, он начал с увлечением рассказывать о своей системе огня.
– Это напоминает детскую игрушку, которой забавляется мой сын, – сказал он, – одно кольцо вдето во второе, второе вдето в третье, а третье снова соединено с первым. Поди догадайся, как разъединить их! Порвать их трудно – они из стали. А ключ в том, что кольца рвутся в том месте, где они кажутся наиболее солидными и массивными.
Телефон и радио приносили из батальонов, рот, батарей хорошие известия: атака русских выдыхалась.
– Приходится удивляться, как им удалось пройти на восемьсот метров. В смелости я им не откажу, – сказал Грюн, закурив папиросу, и спросил: – Когда вы предполагаете форсировать реку?
– Через три дня, – ответил Брухмюллер, – я имею приказ. – Он внезапно пришел в хорошее настроение и погладил себя по животу. – Что бы я делал, сидя в Германии с моим аппетитом, наверное, погиб бы, поверите, мне уже хочется обедать, – сказал он, – а здесь у меня все отлично поставлено. Я воюю с первого сентября тридцать девятого года и теперь, ей-богу, могу быть консультантом по кухне в лучшем международном отеле. Я завел правило: есть национальные блюда тех стран, где воюю. В еде я космополит. – Он посмотрел искоса на Грюна – может ли худой человек, пьющий лишь черный кофе и заказавший себе на обед бульон с гренками и нежирную отварную курицу, интересоваться такими вещами? Может быть, слабость к вкусной еде, слабость, которую Брухмюллер почитал в себе, покажется Грюну неприятной?
Но Грюн, улыбаясь, слушал его: ему нравился оживленный рассказ полковника о еде. Об этом будет смешно и интересно рассказать в Берлине.
И Брухмюллер, посмеиваясь, рассказывал:
– В Польше я ел зразы и фляки – это противно, но чертовски вкусно, клецки, кнышки, сладкие мазурки, пил старку; во Франции – всевозможные рагу, легюмы, артишоки, тонкие жаркие, но и попил я там поистине императорских вин; в Греции от меня воняло чесноком, как от старой торговки, и я боялся ожечь себе нутро непомерным количеством перца. Ну а здесь – поросята, гуси, индюки, – очень вкусная штука, ва-ре-ники, – это вареное белое тесто, начиненное вишнями либо творогом и залитое сметаной. Вы сегодня обязательно попробуете.
– О нет, нет, – смеясь, сказал Грюн и поднял, как бы отстраняя опасность, руку, – я хочу увидеть Берлин, детей и жену.
А в это время адъютант сообщил, что русские танки отходят, прикрывая своим огнем отступление пехоты, что авиация русских больше не появляется над расположением пехоты, что артиллерия всех калибров прекратила огонь.
– Ну, вот вам пресловутый туман, – сказал Грюн.
– Нет, это не то, – наморщив лоб, ответил Брухмюллер. – Я знаю упорство Ивана.
– Все еще верите в туман? – насмешливо спросил Грюн.
– Я верю в наше оружие, – ответил Брухмюллер, – возможно, что они успокоились, возможно, что нет. Скорее, нет. Но для меня важно не это, а вот что, – и он ударил тыльной частью руки по карте.
Там жирным фаберовским карандашом были гроздьями наведены, меж зелени леса и голубизны вод, красные кружки, обозначавшие германские артиллерийские и минометные позиции.
– Вот во что я верю, – повторил Брухмюллер.
Он сказал эти слова медленно и значительно. И Грюну показалось, что Брухмюллер имеет в виду не только военные усилия русских, но и предмет их ночных разговоров.
Через пятнадцать минут телефон известил, что русские снова проявляют активность.
Первый удар бомбардировщиков был нанесен по батареям тяжелых пушек. Тотчас за этим пришло сообщение, что русские тяжелые танки нащупали расположение батальонных минометов и открыли огонь из семидесятипятимиллиметровых орудий. И сразу же после этого спокойный голос майора Швальбе сообщил, что он со своими стопятимиллиметровыми пушками попал под шквальный огонь русской тяжелой артиллерии.
Брухмюллер сразу понял, что русские усилия не распределены равномерно вдоль фронта, а имеют направленность. И он словно ощутил сильный тревожащий укол острия нащупавшего его оружия. Он был настолько прочно и привычно связан с войсками, что это чувство приобрело физическую реальность, и он невольно провел рукой по груди, желая отстранить мешающее и беспокоящее ощущение. Но ощущение продолжалось.
Едва улетели русские бомбардировщики, как над артиллерийскими позициями появились истребители. Командиры батарей сообщали, что не могут вести огонь: прислуга прячется в укрытия.
– Вести огонь во что бы то ни стало, с максимальной интенсивностью, – приказал полковник.
Он сразу весь напрягся. Черт побери, ведь недаром он носит фамилию Брухмюллер! Недаром его знают и уважают в армии. Он был действительно опытным, решительным и умелым военным. Еще в академии о нем говорили преподаватели как о представителе подлинного боевого германского офицерства.
Вся большая налаженная, смазанная и отлично действующая штабная машина словно дрогнула от порыва его воли и сразу заработала. Зазвонили телефоны, адъютант и младшие офицеры деловито ходили от передатчиков полевого телеграфа в комнату полковника, безумолчно тараторил радиопередатчик, связные мотоциклисты, торопливо хлебнув русского шнапса, поплотней надвинув пилотки, выезжали из школьного двора, пыля, мчались по дорогам и тропинкам.
Брухмюллер лично говорил по телефону с командирами батарей.
Едва ушли русские истребители, как над артиллерийскими позициями снова появились пикирующие бомбардировщики. Брухмюллер понял: русский командир задался целью сломить и подавить его главные средства огня. Орудие за орудием выходило из строя. Две батареи минометов вместе с прислугой погибли. Русские методически нащупывали одну огневую позицию за другой.
Брухмюллер вызвал пехотный батальон, стоявший в резерве, но через несколько минут ему сообщили, что черные русские штурмовики налетели на бреющем полете на подходившую к фронту колонну грузовиков и засыпали ее снарядами и пулеметными очередями. Брухмюллер приказал бросить грузовики и двинуться пешком. Но и это оказалось невозможным: русские открыли сосредоточенный огонь по дороге и сделали ее непроходимой.
Впервые полковник испытал чувство связанности. Чья-то воля мешала ему, путала его распоряжения. Невыносимо было чувство пусть даже минутного преимущества над собой военного человека по ту сторону фронта.
Ему внезапно вспомнилось, как год тому назад, когда он был во Франции, ему захотелось присутствовать при необычайно сложной операции, которую производил приехавший на фронт знаменитый профессор, мировой авторитет по хирургии мозга. Профессор ввел в нос спящему пациенту странный тонкий и гибкий инструмент, нечто среднее между иглой и ножом, и своими быстрыми пальцами вгонял эту блестящую штуку все глубже и глубже в нос больному. Брухмюллеру объяснили, что пораженное место находится где-то повыше затылочной кости и профессор ведет свой гибкий инструмент к больному месту между черепной коробкой и головным мозгом. Брухмюллера поразила эта операция. И сейчас ему показалось, что тот воюющий против него имеет такое же острое, прислушивающееся лицо, такие же быстрые пальцы, как этот врач, ведущий в темноте свой стальной инструмент среди драгоценных нервных узлов и нитей тонких сосудов.
Полковник раздраженно позвал адъютанта:
– Зачем вы здесь, вы ведь артиллерист, вы офицер, вы лично передали мне сообщение о гибели трех командиров батареи и героической смерти майора Швальбе, моего лучшего боевого помощника. Ваш воинский долг требует, чтобы вы сами попросили меня откомандировать вас на линию огня. Или вы думаете, что ваши военные обязанности ограничиваются расстрелами старух и мальчишек, заподозренных в симпатиях к партизанам?
– Господин полковник, – с обидой начал адъютант, посмотрел на Брухмюллера и проговорил поспешно: – Господин полковник, имею честь просить вас отправить меня на боевую линию.
– Ступайте, – сказал Брухмюллер.
– Что происходит? – спросил Грюн.
– Происходит то, что этот русский наконец-то проявил свой характер, – ответил Брухмюллер.
Он снова склонился над картой. Противник спокойно развивал игру. Брухмюллер теперь видел его лицо. «Пехота русских перешла в атаку на участке наших артиллерийских позиций», – сообщила лента полевого телеграфа. В эту минуту вбежал офицер и крикнул:
– Господин полковник, с тыла бьет тяжелая артиллерия русских!
– Нет, я переиграю его, – убежденно сказал Брухмюллер. – Со мной ему не справиться.
Ветер хлопал незакрытыми окнами, поскрипывали двери, ветер шелестел большой учебной картиной на стене. Коричневая мохнатая голова человеческого пращура на ходившей от ветра бумаге словно производила упрямые жевательные движения своими мощными челюстями.