Если задуматься о равноудалённости людей друг от друга, то с первого взгляда может показаться, что всё сходится. Друзья, идущие впритирку, знакомые на расстоянии вытянутой руки, случайные попутчики – точки на карте страны, не соединённые прямой линией, супруги, впаянные в тела друг друга, родители и дети, прошедшие обоюдный путь от единства к одиночеству. Все эти привязки и привязанности, в основе которых лежат две нити, от человека к человеку. Так почему же бывает часто, что одна из этих нитей натянута, словно гитарная струна, а вторая повисла и едва не волочится по земле? Почему случается так, что в едином каркасе человеческих отношений доминанта неэстетичной лямки бюстгальтера, болтающейся в районе локтя как намёк на интимную близость, не в состоянии преодолеть трещащую натянутость другой стороны?

Несколько лет назад я потеряла близкого мне человека. Моего подлинного Гарика, горемычного далёкого друга, сына покинутой сверхдержавы, четырёхъязычного мальчика, топчущего рекламные пастбища Швейцарии. Между нами всегда пролегали километры по земле, но что могли они в сравнении с желанием быть ближе, родней, узнаваемей? А могли они только одно – удерживать физику наших тел в состоянии сбалансированного спокойствия относительно точки эмоционального риска. Риска свихнуться до наступления конца света, обезуметь в патологическую привязанность эпистолярного жанра. «Сегодня мне письма не принесли…» – это ещё Ахматова отметила, указывая на невыносимость этого самого сегодня, если оно лишено письма.

За всё то время, которое у нас было, мы написали друг другу около четырёхсот писем. Не так уж и мало, если учитывать, что втиснуты они были в довольно короткие периоды его хорошего самочувствия. Откровенность умирающего в совокупности с откровенностью сострадающего – то, что наполняло наше тогдашнее. Откровенность была смыслом существования той переписки, никогда не знавшей бумажного варианта, запахов рук и ручек. Мы, запахнутые в общее пальто неизбежности, стояли на ветру обнаруженных перекрёстков, перебирали возможные смыслы слов, складывая их в бессмыслицу предложений. «Любовь – это всегда крест, независимо от места, занимаемого человеком, относительно объекта чувства. И крест любить гораздо приятней креста только принимать любовь, не говоря уже о том, что значительно эстетичней». Эстетика – вот тетива, натянутая до предела, возгонка истины, без суррогатности и фальсификаций с мемуарами и любовными историями, переписанными биографами на свой лад.

Мы познакомились осенью нечётного года, уже в этом веке, октябрь был полон сил и различных выделений, как небесного происхождения, так и телесного. Безостановочно моросил мелкий дождь, не дававший сомневаться в том, что скоро наступит зима, острая болезненная зима переосмысления. «…В конечном счёте, всегда исключаются неточности и зависимости, как признаки слабости. В конечном счёте, за слабости нам бывает стыдно, что, впрочем, не отменяет того, что стыдно бывает и за сильности». Время тикало в правом углу монитора единственным свидетелем нашего диалога. Весь остаток осени и зиму я развивала в себе аллергию на звуки, культивируя зависимость от собственного почтового ящика. Аркадий Анатольевич, я не вижу смысла рассказывать подробно, о чём мы говорили, ведь это не столь и важно. Знаете, бывают иногда такие разговоры, которые разговариваются ради самих разговоров потому, что собеседники представляют собою некую субстанцию, желеобразную массу для лепки, постоянно изменяющуюся величину, обладая при этом единой константной хордой близких людей.

Всякое слово таких бесед – констатация, провоцирующая наращивать броню по отношению к белковым собеседникам и обнажаться в рамках двоичного кода. Два железных робота, два испуганных зверька, две песчинки посреди бескрайней пустыни всегда найдут, о чём поговорить, потому что их двое. «Пока смерть не разлучит вас…» – даже эта пошлая клятва брачующихся понимает свою несостоятельность применительно к паре заговорившихся заговорщиков. Пока жив (относительно) хотя бы один из них, в нём не утихомирится вулканическое жерло внутреннего диалога, не исчезнет эталон для примеривания, созданный другим человеком.

Какое жуткое, несправедливое, вязкое, ватное, рот ужасом наполняющее слово – опухоль. «Холь мою опухоль, пестуй, осталось не больше года. На теле носи лишь крест, а всё остальное – мода. Пылиться в шкафу ей рубахами да свитерами. Я уменьшаюсь ростом и воздух топчу ногами, заранее примеряясь к дереву и середине мая. Услышь, как пищит полоска, почти прямая…» Кто в здравом уме пожелает себе подобную участь? Вооружёнными судами люди проплывают мимо тонущих, не задерживая на них взгляд, им страшно оказаться в положении обречённого на скорую смерть. Отсутствие сострадания и желание пребывать в неведении не одно и то же. Не сострадать – это всего лишь проявить холодность по отношению к другому, а отводить глаза – это уже трусость по отношению к себе, непростительная трусость, которую позволяют себе почти все представители рода человеческого. Неужели думают, что их пронесёт, не постигнет участь переселенцев из пункта З в пункт В?

Глиосаркома. Когда я только прочла это слово, но ещё не знала его значения, мне оно не понравилось. Это потом уже я узнала, что первое впечатление, как и всякое первое впечатление о человеке или опухоли, оказалось верным. Вы знакомы с глиосаркомой, или мне напомнить? В настоящее время опухоли мозга разделены на четыре категории: от безобидных, если можно так сказать об опухолях мозга, до самых злокачественных. Глиосаркома относится к четвёртой, самой зловредной группе. Самым страшным в ней оказалось то, что время, отведённое нам, вдруг стало медианным временем выживания, временем, за которое умирает половина больных с таким диагнозом. Двенадцать-четырнадцать месяцев. От свечи до огарка. Гарик постепенно становился излишне худым, если можно вообще потерю массы считать излишеством.

Впервые в жизни, Аркадий Анатольевич, мне было стыдно за то, что я не собираюсь умирать в скором времени. Понимаете, у него была эта глиосаркома, а у меня было совершенно здоровое тело. Конкурировать с опухолью не имеет смысла, особенно с опухолью мозга, женщины это отлично понимают. Когда я узнала о её существовании, мне захотелось себе такую же. Не для того, чтобы умереть от неё, а для того, чтобы как-то приободрить Гарика. Чтобы ему было не так одиноко, чтобы он знал, что на свете есть человек, который его полностью понимает. Но у него была опухоль, у меня же её не было, а это большая разница.

Вы можете подумать сейчас, что я была влюблена в него, более того – любила, но это не так, не было во мне никаких таких земных чувств и ощущений. Всё, что испытывалось по отношению к Гарику, имело налёт внежизненности, холодной вечности с её абсолютным пониманием происходящего. Я скучаю по этой вечности и сохраняю её крохи где-то внутри себя.

Гарик умер четырнадцатого мая, прошло уже несколько лет, и с точки зрения равноудалённости людей друг от друга неизменной осталась лишь одна нить. Моя нить, проброшенная через всю Европу, пребывающая в состоянии непрекращающегося диалога. Два потока молекул мчатся навстречу друг другу в соответствии с правилами молекулярного движения, обозначенного коротеньким словом – связь.